"Здесь нет мамы, - подумал Коля, посмотрев на разбросанное белье. Здесь надо самому. Ей радость, другим - тягость. Матери все в радость от ребенка. Как это величественно - женщина! Какое гармоническое и поразительное совмещение любви к мужчине и к ребенку".

Он вспомнил свой разговор с одним молодым художником. Тот писал портрет матери. Как-то этот художник сказал:

– Люблю детей. Впору жениться на любой задрипе, только б ребенка родила.

У Коли не было секретов от матери. Он рассказал ей об этом разговоре. Сашенька брезгливо сморщилась:

– Боже, какой кретин. Можно провести ночь с нелюбимой, но жениться только для того, чтобы она родила, - в этом есть что-то от негодяя. Знаешь, мне сейчас стало неприятно видеть его. Я откажу ему от дома.

– Но он талантливый художник.

– Ты - умница. Таланту можно прощать все, кроме негодяйства. Но если тебе с ним интересно, конечно, продолжай видеться. Я готова терпеть его здесь.

– Тебе будет очень трудно терпеть?

– Я не знаю, что такое трудно. Я знаю, что такое _воспитанный человек_.

– Значит, воспитанный человек может с улыбкой прощать подлость?

– Ни в коем случае. Но он может без улыбки отвечать на приветствие и смотреть мимо. Очень важно уметь смотреть мимо. Глаза - оружие пострашней револьвера. Если, конечно, считать их выражением души.

– Понимаешь, я тебе передал наш разговор. Мне будет неудобно перед ним. Если бы он сказал это тебе - тогда иное дело, но он сказал это мне. Я выгляжу доносчиком. Понимаешь?

– Понимаю. Ты прав, Санька. А я не права. На том и порешим. Да?

– Ты очень смешно сказала - "откажу ему от дома".

– Почему смешно?

– Старорежимно, - улыбнулся он.
– А здОрово...

Коля долго стоял у зеркала, повязывая галстук по последней моде - чтобы узел был толстым, оглядел себя еще раз, сунул в карман "Вальтер" и вышел из дому. Он шел убивать эсэсовского бонзу Штирлица.

СОРОК ДВЕ СЕКУНДЫ

– Документы, - сказал патрульный эсэсовец Крысе, козырнув Вихрю.

"Почему он не приветствовал меня партийным приветствием, как полагается эсэсовцу?
– подумал Вихрь и полез в карман за сигаретами.
– Почему он козырнул мне? Видимо, это не кадровые эсэсовцы. Крыся сейчас завалит все дело - упадет в обморок. Седой и Богданов держатся хорошо. Аппель молодец. Только руки трясутся. Если сейчас заверещат в кабаре, начнется пальба. А пистолет у меня сзади. Сколько раз говорил себе: только во внутренний карман пиджака. Кто мог знать, что они окажутся здесь в эту минуту? Все в жизни решают минуты. Можно _нечто_ готовить годы, а придет та минута, и все полетит к чертям. Что это, закономерность? А если это глупая случайность?

Эсэсовцы просмотрели документы Богданова и, козырнув, вернули ему аусвайс.

– Пожалуйста, ваши документы, - попросили они Седого.

Тот, угодливо улыбнувшись, протянул им свой ночной пропуск. Его ночной пропуск был липой. Правда, его изготовили в хорошей типографии настоящие мастера, которые до войны работали на международных контрабандистов, но несколько раз патрули СС забирали обладателей такой чистой липы в дежурные караулы, а оттуда передавали в гестапо, на допрос с пристрастием.

"До ближайшего штаба отсюда порядочно, - думал Вихрь, пряча в карман зажигалку, сделанную из патрона.
– Так что стрельбу там не услышат. Хотя ерунда, на площади дом их партийного аппарата. Там большая эсэсовская охрана. У них мотоциклы и автомобили. Весь город расквадратят, как в тот раз, когда я бежал от них. Если убирать их, так тихо: по голове - и в машину. У Крыси нет документов. Они не посмеют требовать у нее документы, я скажу, что она со мной. Черт, сколько прошло времени? Секунд, верно, тридцать. Если они сунутся в кафе, тогда начнется стрельба. Втихую нам их не убрать. Ишь как я еще могу думать-то, а? Попробовать бы записать, что человек видит и слышит за эти тридцать секунд. Какие многотомные романы получились бы, стоит только записать, что сейчас слышат и видят Седой, Крыся, Аппель, Богданов и я. Никто этого никогда не запишет до тех пор, пока не намудрят ученые, чтобы это можно было фиксировать, как течение химического опыта. В такие секунды люди всех национальностей думают одинаково об одинаковом. Воспоминания - последнее прибежище человека, попавшего в беду. Если воспоминания и ассоциации сменяются отчаянием человек погиб. Разведчик, во всяком случае".

– Пожалуйста, - сказал эсэсовец и протянул ночной пропуск Седому, - вы свободны. Можете идти.

Второй тем временем подошел к Крысе и сказал:

– Пани, ваш документ.

– У меня нет с собой документа.

– Как так?
– удивился эсэсовец.
– Почему?

– Эта женщина со мной, - сказал Вихрь.
– Еще какие-нибудь вопросы?

Первый эсэсовец сказал Седому и Богданову:

– Я же сказал вам, вы свободны, можете идти.

"Сейчас их надо убирать. Если Седой и Степан пойдут, тогда они пропали. Патруль заглянет в кабаре. Через мгновение они выскочат оттуда. Даже если я приторможу, чтобы в машину влезли мои, все равно они полоснут по шинам, и мы остановимся, провихляв еще метров тридцать. От черт, глупость какая".

Седой сказал:

– Спасибо. Сейчас мы уходим. Закурю, и пойдем. А то, если перепил да еще нет во рту соски, тогда никуда не придешь.

И он стал доставать из кармана резиновый кисет с сухим, мелкокрошеным табаком.

– Вы пригласили эту женщину в кабаре?
– спросил Вихря эсэсовец.

– Да.

– Это ваша хорошая знакомая?

– Конечно.

– Простите, я не знаю, к сожалению, кому я задаю вопросы.

– В таком случае, спросите мои документы, - сказал Вихрь жестко.