Когда Мюллер заговорил с ним на своем исковерканном испанском, Роллер рассмеялся:

– Группенфюрер, здесь у нас только тридцать аргентинцев, все остальные - нас пятьсот человек - немцы, товарищи по партии, говорите на родном языке. Хайль Гитлер, Группенфюрер, я счастлив приветствовать вас!

Он-то и привез Мюллера на стареньком разболтанном грузовичке в особняк, построенный неподалеку от аэродрома, на склоне холма; тот же баварский стиль, много мореного дерева, камин из серого мрамора, низкие кушетки, прекрасные ковры, книги, отправленные Мюллером в Швейцарию еще семнадцатого марта, - справочники по странам мира, документы по банковским операциям в Латинской Америке, Азии, на Ближнем Востоке, досье на мало-мальски заметных политических деятелей мира, ученых, писателей, актеров как правой, так и левой ориентации; литература по философии, истории и экономике XX века, папки с документами, подготовленными в специальных подразделениях политической разведки, отчеты военных, тексты речей Гитлера на партайтагах, компрометирующие материалы на немецких и западноевропейских руководителей (очень удобно т о р г о в а т ь в обмен на необходимую информацию с теми, кто еще только рвется к власти), книги по религии, - всего семь тысяч триста двадцать единиц хранения.

Остальные документы надежно спрятаны в сейфах цюрихских и женевских банков, код известен только ему, Мюллеру, никто не вправе получить их в свое пользование; люди, которые осуществили операцию по закладке этих архивов, ликвидированы, он один владеет высшими тайнами рейха, запасной код запрессован в атлас экономической географии мира; Мюллер сразу же нашел взглядом эту книгу; он достанет кодовую табличку к сейфам позже, когда Роллер уйдет; он верит Роллеру, но конспирация еще больше укрепляет веру, иначе нельзя, п о л и т и к а предполагает тотальное недоверие ко всем окружающим во имя того, чтобы они, окружающие, по прошествии времени, в нужный день и час верили лишь одному человеку на свете, ему, Генриху Мюллеру.

Роллер показал гостю его дом, сказал, что в маленьком флигеле живут слуги группенфюрера, их привезли из Парагвая, индейцы, стоят гроши, десять долларов за ш т у к у; девчонке тринадцать лет, но ее вполне можно класть в постель, чтобы согревала ноги, у этих животных так принято; в течение ближайшего полугода ветераны подыщут ему немку аргентинского гражданства, брак с нею - конечно же, формальный - позволит получить здешний паспорт; по радио будет передано - тому, кого это, разумеется, касается, - что партайгеноссе Мюллер благополучно прибыл к месту временной дислокации; принято решение пока что к активной работе не приступать; есть основания полагать, что в течение ближайшего года ситуация в мире изменится; такого рода данные переданы Геленом по цепи; он человек надежный, хотя, конечно, не до конца наш, слишком много эгоцентризма и военной кастовости; тем не менее время работает на нас; выдержка и еще раз выдержка; рыбалка и охота помогут скоротать время вынужденного безделья...

И вот по прошествии месяцев Рикардо Блюм, гражданин республики Аргентина (в прошлом - немецкий банкир, пострадавший от нацистов, поскольку мать была на восьмую часть еврейкой), лежит на низкой тахте, наблюдает за тем, как солнечные лучи, порезанные тонкими жалюзи, медленно поднимаются по беленым стенам, и думает о том, что, видимо, его время вот-вот наступит.

У него есть основания так думать, он никогда не выдает желаемое за действительное, именно поэтому он теперь живет здесь, а не гниет в камерах нюрнбергской тюрьмы.

ШТИРЛИЦ - II (Мадрид, октябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________

– Прямо, пожалуйста, - сказал американец, - тут недалеко.

– Сколько я слышал, неплохо кормят в <Эмператрис>, - заметил Штирлиц.
– Это здесь рядом, направо.

– Я верю только в ту кухню, которую знаю... Пошли, пошли, не бойтесь.

– Погодите, - сказал Штирлиц.
– Красный свет. Оштрафуют.

Пешеходов не было, машин тоже, время трафико' кончилось, однако светофор уперся в улицу своим тупым и разъяренным красным глазом, не моргая, стой, и все тут.

_______________

' Т р а ф и к о - дорожные пробки (исп.).

– Наверное, сломался, - сказал американец.

– Надо ждать.

– Ну их к черту, пошли.

– Оштрафуют, - повторил Штирлиц.
– Я их знаю...

– Нас не оштрафуют, - ответил американец и пошел через дорогу.

Сразу же раздался свисток полицейского; он был не молод уже, этот капрал, учтив и немногословен; штраф на месте взять отказался, потребовал документы, забрал шоферские права американца и ватиканское удостоверение Штирлица, сказал адрес участка, куда надо прийти для разбирательства факта нарушения правил движения, и, отойдя к тротуару, сел в машину без опознавательных знаков полиции, - ясное дело, таился, караулил нарушителей.

– Сволочи, - сказал американец, - маскируется. Не беспокойтесь, я уплачу за вас штраф.

– Ну-ну, - усмехнулся Штирлиц.
– Валяйте.

– Поскорее идти никак не можете?

– Очень спешите?

– Не то чтобы очень, но...

<Но почему они подкрались ко мне именно сегодня?
– подумал Штирлиц. Чего они так долго ждали? Смысл? Отчего это приурочено к тем дням, когда кончается Нюрнбергский процесс? Мир ждет приговора; но ведь здесь, в Испании, убеждены, что многих подсудимых оправдают, только кому-нибудь для острастки дадут тюрьму... Я-то в это не верю, в Нюрнберге некого оправдывать, там судят самых страшных преступников, самые ужасные организации, которые когда-либо существовали в мире... Естественно, фалангисты Франко не могут не мечтать об оправдательном вердикте, в конечном счете там, в Нюрнберге, судят их тоже... Но ведь дыма без огня не бывает? Нельзя же выдавать желаемое за действительное? Можно, увы, можно, - возразил себе Штирлиц.
– Но я не верю в то, что хоть кто-либо из сотрудников Гитлера избежит смерти... Там судят банду... Здесь кричат, что обвиняемый Ялмар Шахт был президентом Рейхсбанка и не подписывал приказы на расстрелы... А кто давал деньги Гиммлеру на создание гестапо? Он! Кто давал золото Герингу на создание армии и люфтваффе? Шахт, кто же еще! <Франц фон Папен был послом!> Да?! А кем он был до того, как стал послом Гитлера? Канцлером! И передал власть ефрейтору. Папен знал, что такое фюрер, он был прекрасно знаком с его программой, он понимал, что делал, когда к о р о н о в а л Гитлера <н а ц и о н а л ь н ы м л и д е р о м>, создателем <Великой Римской империи германской нации>... Я не верю, я просто не имею права верить в то, что гитлеровцев - хотя бы одного оправдают в Нюрнберге. Если это случится, значит, я - обречен, я заложник здесь, никогда мне отсюда не выбраться>.

Штирлиц похлопал себя по карманам; сигарет не было.

– Хотите курить?
– поинтересовался американец.
– Зря, на улице это рискованно, прямая дорога к раку, никотин въедается в легкие вместе с кислородом, это - навечно, подумайте о своем здоровье...

– Спасибо за совет.

– Не верите?

– Как же я могу не верить, если вы повторили мои слова?

Ты не имеешь права, сказал себе Штирлиц, д у м а т ь: <мне отсюда не выбраться>... Человек, допускающий в самом начале д е л а возможность неудачи, обречен на проигрыш... А у меня не дело, а ж и з н ь... Если я не смогу вырваться отсюда, я кончусь, нервов не хватит, сорвусь... Это я вправе себе сказать и обязан услышать, потому что это правда... Я на пределе, я это знаю, и закрывать на это глаза и уши - значит, обманывать себя, а такого рода намеренный обман чреват катастрофой... Я обязан отсюда вырваться, я вырвусь отсюда, иного просто быть не может... Не имеет права быть, поправил он себя, я по-прежнему в схватке, и я не вправе ее проиграть, это будет слишком уж несправедливо... А сожжение Джордано Бруно было справедливым?
– спросил он себя и снова пожалел, что в карманах нет сигарет; это очень плохо, когда тебе приходится идти в неизвестность, не понимая, что тебя ждет (хорошее, во всяком случае, не грозит), и не иметь с собою пачку крепких <Дукадос>...