Шрифт:
— Вряд ли парни выиграют от такой замены, — сказала Ингила, с уважением внимая бабкиным руладам.
— Судя по скорости, они это понимают, — кивнул Ралидж. — Слушай, пока хозяева про нас забыли, покорми меня, а? — И заскулил голосом матерого нищего: — Рученьками-ноженьками не владе-ею!
Укладывая на лепешку широкий нежно-розовый ломоть, Ингила задумчиво промолвила:
— Не знаю, как попала сюда эта вкуснотища… но… пусть мои слова не обидят Сына Клана… в господине пропадает огромный талант!
— Ты хочешь сказать — воровской?
Ингила хотела горячо заверить, что имела в виду вовсе не это, а талант циркового фокусника… но тут сообразила, что голос у Сокола отнюдь не оскорбленный, а очень даже польщенный. Поэтому она воздержалась от уточнений и поднесла лепешку к губам господина.
Они по очереди откусывали хлеб и мясо и запивали вином, пока не почувствовали, что сыты до отвала.
Ралидж непонятно сказал в пространство:
— Что ж, Заплатка, спасибо за угощение…
— Я остатки в плащ заверну, — хозяйственно сказала Ингила, — и в темный угол запихну, чтоб не видно было…
— Побыстрее, — бросил, прислушиваясь, Ралидж. — Бабуся вернулась.
Подтянувшись, насколько позволили цепи, к дверному проему, пленники следили за сердито бормочущей старухой, укладывающей на поляне валежник, чтобы заново развести потухший костер.
— Она одна, — шепнул Орешек Ингиле. — Попробуй с ней заговорить.
— Зачем?
— Затем, дура, что у нее ключ на поясе.
— От наших цепей?
— Нет, от королевской сокровищницы… Да не молчи, говори что-нибудь!
— А почему я?
— Она еще на тех уродов злится. Женщине охотнее ответит.
— Милостивая госпожа-а! — печально воззвала Ингила. — А что теперь с нами бу-удет?
Старуха покосилась на дверной проем, откуда выглядывали головы пленников, и с ленивым презрением произнесла странные слова:
Что будет с человеком — знают боги. Известно ль придорожному цветку, Чья на него пята наступит завтра?Ингила распахнула глаза, решив, что бабка свихнулась. А Орешек почти не удивился. Лишь приподнял бровь и отозвался так же лениво-равнодушно:
Я вижу, госпожу мою однажды Судьбы причуда завела в театр?Фраза, на взгляд Ингилы, вполне безобидная, но старуха вскинулась, как от пощечины. Она швырнула наземь охапку валежника, подошла к сараю. Уперев руки в бока, грозно встала над пленниками и рявкнула в своей обычной манере, без витиеватых размеренных фраз:
— Это тебя, полудурка, туда «судьбы причуда завела однажды»! А я там играла, понятно? Про аршмирский театр когда-нибудь слышал, псина ты в ошейнике?
— Слышал, — дрогнувшим голосом ответил Орешек. — Лучший театр в Грайане. Тебя, коряга кривая, к сцене и близко не подпустили бы.
Старуха замахнулась на связанного пленника… но не ударила, опустила руку. Лицо словно озарилось мягким светом.
— Ну, я тогда моложе была… красивая такая… В «Принце-изгнаннике» играла. Моим партнером был сам Раушарни Огненный Голос!
— Вей-о! И кого ты там играла? Четырнадцатую прислужницу королевы Арфины?
— Дурак! Говорят тебе — молодая была, стройная, пышноволосая… Играла Прекрасную Луанни.
— Ой, не могу! Ой, ты и врать, бабуся!.. Какая б ты там молодая ни была, но Луанни — это ж такая роль!.. Жабу тебе болотную играть, а не Песню Флейты!
Почернев от гнева, старуха бросила руку на рукоять кистеня, торчащего из-за пояса:
— Ты, ублюдок чумной крысы! Ты что там вякаешь? Я твой поганый язык с корнем выдеру и ножом к стене приколю!
Ингила отпрянула, а Орешек, неустрашимый до наглости, просиял улыбкой навстречу разгневанной разбойнице:
— Великолепно! Монолог в духе нежной и кроткой Луанни! Какое интересное прочтение роли! Еще кистень выхвати и над головой помаши! Жаль, Раушарни не видит!
Бабка недобро сощурилась:
— Ах так? Тебе надо — в духе Луанни?.. Ладно, гаденыщ получай!
Она убрала руку с оружия, выпрямилась, взгляд уплыл куда-то поверх голов… И в воздухе затрепетал голос — нежный, глубокий, полный сердечной боли: