— Так связывалась ведь же уже! — отмахнулся Михалап. — Скольких она уж от твоей порчи избавила?

— То другое! — возразила Евдокия. — А тут Ведьминский Покон правит: если две ведьмы меж собой схватываются, третьей меж ними делать нечего. Людям помогать можно. Не за так, конечно. Покон бизнес чтит. Но и там, с людьми на которых порчь — кто кого. Какая ведьма посильней, берётся им помочь против других ведьм. Это дозволяется. А если слабак, то — пошёл вон! А вот если две ведьмы…

— Ах, так вы с Ларкой теперь две ведьмы? — ехидно сказал Михалап. — А где ты видишь двух-то? Эта овечка Ларка-то — ведьма?

— Перед Поконом она ведьма! — дёрнула хвостом Евдокия. — Никто не виноват, что Ларка не пользуется своей силой! И я имею право вступить с ней в противоборство и, победив, забрать её силу!

— Да знаю я ваш Покон! — отмахнулся домовой. — И что его только ленивый не нарушает!

— Не скажи! — усмехнулась Евдокия. — Формально — не нарушают. А вот если помозговать…

— Помозговала! Вона и Полинка уже подключилася к этой вашей неравной борьбе! А ей-то другая ведьма ведь может помочь! Имеет право!

— Что-о-о! — ошеломлённо взвизгнула кошка, выгнув спину.

По чердаку пролетел сноп искр.

— А то! Чо слышала! — воскликнул домовой и, отмахнув лапой, загасил искры, — Пожара мне токо не хватало! — пробормотал он. — Охолонься, Евдокия!

— Да, Полинка теперь опасна! А я об этом и не подумала! — сникнув, бормотала та. — Что ж будет?

И вдруг оказалось, что на балке сидит уже не кошка, а некая баба. Давненько Михалап не видел Евдокию в её собственном обличии. Ну, так, ничего себе баба. Хоть и упитанная, но, что называется — кровь с молоком. Толстая коса вокруг головы, одёжа справная и правильная — юбка длинная цветастая, кофтёнка с вышивкой и воланами да сапожки красные.

«Это скоко ж кровей девичьих она попила, чтоб в сто годков так-то глядеться? — ахнул домовой. — Та-ак, дай-ка вспомню! Да, да, да — я слыхивал о ней, Полуночнице, ещё при царе Николашке Первом. Это ж под двести годков. Сильна баба…».

— А ну как Бондарчиха ввяжется? — горестно бормотала тем временем Евдокия. — А тут надо ещё глянуть — кто кого одолеет? Мы с ней давненько в открытую не мерялись.

— И чо теперь? Будешь биться с ей? За Ларку? — удивился домовой. — На кой она тебе сдалась? Не пойму.

— А вот сдалась! — подпёрла руки в бока Евдокия. — Там есть за что побиться! Да и поздно уж на попятную.

— Тогда так: старуху Полину вовсе не трожь! — хлопнул рукой по балке Михалап, из которой тут же поднялось облачко пыли.

— Чо так? — вызверилась на него Евдокия, снова превратившись в кошку. — Пожалел? Ишь, жалостливый нашёлся!

— Не пожалел я! Больно надо! Но я тебе ужо говорил, Евдокия — смертоубийства не потреплю! А она уж подношенная. Ещё окочурится бабка, чего я Акиму скажу, когда свидимся?

— Ну, ладно! Не больно-то мне и нужна твоя Полина! Просто взбесилась я, когда Ларку не нашла. Договорились же с тобой, что кликну тебя и мы… А её нет. Вот морок на Польку и напустила.

— Напустила она! В руках себя держи, Евдокия! Или в лапах! — прищурился он. — Тебя ведь не поймёшь, чо у тебя.

Лара училась в Кубанском Государственном университете, чем очень гордилась. Университет имел очень богатую историю, а многие его выпускники стали большими учёными или известными персонами. В университет из педвуза он был переименован в 1970 году, но по сути так и оставался, в основном, кузницей преподавательских кадров для школ, колледжей и училищ. Лара, учась на бюджетной основе на физико-математическом факультете, тоже собиралась преподавать — математику. Будущая профессия, как и сам предмет, ей очень нравилась.

Сбежав от ночных кошмаров и вновь поселившись в общежитии, девушка с головой ушла в учёбу — лекции, практические занятия, лабораторные, зачёты и курсовые. Второй курс на физмате, впрочем, как и первый, был очень насыщенным. И, надо сказать, Лара практически уже забыла, почему сюда сбежала. Да и не очень-то скучала за домом, к которому не успела привыкнуть. За полтора года учёбы общежитие при универе стало ей роднее дома. А девчонки, с которыми она делила комнату на третьем этаже, были почти родными.

В этот день, впрочем — как и всегда, жизнь у входа в общежитие так и кипела: пробегали студенты, хлопая стеклянными дверями, спешили солидные преподаватели-кураторы, сновали рабочие, неся куда-то новые стеклопакеты. Кто-то делился новостями, стоя на ступенях, кого-то окликали из окон, все куда-то спешили. Всюду раздавались молодые голоса, споры, громкие разговоры, смех и шутки.

И только худенькая пожилая женщина интеллигентного вида — в вязанной белой шапочке и голубом пуховике — неприкаянно стоявшая неподалёку от входа, выглядела тут посторонней. То ли чья-то родственница, то ли просто на работу пришла устраиваться — вахтёром или кастеляншей. Студенты, спеша, с досадой её обходили, а та, вертя головой, всё кого-то высматривала в проносящемся мимо неё потоке. Но вот её внимание привлекли три девушки, которые оживлённо болтая, приближалась к входу в общагу.