Шрифт:
— Пожалуйста, сиди и слушай внимательно, — хмурился маленький рассказчик, и его прямо-таки распирало от важности того, о чем он говорил. — Разве непонятно? Вместо волос у него змеи, как у старой Мегеры [9] . Чу-уди-ище-е… С одним глазом, как у циклопа. Крылья у него огроменные. Как махнет ими — буря гудит, солнце меркнет, деревья к земле клонятся, а на море волны до самого неба вздымаются. Вот какое чудище появилось однажды в наших краях!
Ольвии было и весело, и будто бы даже немного страшно.
9
Мегера — олицетворение гнева и мстительности, изображалась в виде ужасной женщины со змеями вместо волос (греч.).
— Ну и выдумщик ты! И где такое чудище взялось?
Ясон на миг задумывался, а потом решительно восклицал:
— Когда ты узнаешь, что оно тебя похитит и на край света в когтях унесет, тогда будет не до смеха!
— Ой, страшно! — смеялась девочка. — И кто же меня спасет?
— Н-ну… — мялся Ясон и невнятно добавлял: — Один из наших прославленных героев.
— Может, Геракл? Больше меня спасать некому.
— Ну, Геракл уже все свои подвиги совершил.
Девочка весело смотрела на него и всплескивала руками.
— Уж не ты ли, мальчик? — А у самой глаза так и сияют, так и сияют. — Больше меня, несчастную, спасать некому.
Помявшись-поколебавшись, Ясон скромно признавался:
— Ну… хотя бы и я. А что? Вон Ахиллу было всего шесть лет, а он уже львов и вепрей убивал!
— Так то же Ахилл! — И девочка прыгала на одной ноге перед растерянным мальчиком. — Он же герой, а ты… Ой, не могу, ой, не могу… Ясон — герой! Ха-ха!..
— А ты не смейся!..
— Так смешно же…
Фантазии Ясона начинались одинаково (какое-нибудь самое ужасное чудище, которое и вообразить трудно, негаданно похищает Ольвию) и так же заканчивались (Ясон после ожесточенной битвы героически побеждает всесильное чудище и счастливо освобождает девочку. Живую-живехонькую, только немного напуганную).
— И не страшно тебе, — насмешливо допытывалась она, — с чудищами на поединок выходить?
— Я не ведаю, что такое страх! — упрямо восклицал мальчик.
— Может, скажешь, что ты и самой Ламии [10] не боишься?
Ясон на миг задумывался: Ламия? Это чудище тем и живет, что пожирает детей, и отец, стоило только Ясону расшалится, предостерегал: «Ой, гляди, чтоб тебя Ламия не схватила да не слопала!»
Но ради Ольвии Ясон был готов на все:
— И Ламии не боюсь!
10
Ламия — фантастическое чудовище, пожирающее детей и питающееся их кровью. Ламией пугали детей (греч.).
Ольвия тогда подшучивала, а самой было радостно и отрадно, что ради нее маленький Ясон готов сражаться со всеми чудовищами мира.
…О, то было незабываемое детство!
Покачиваясь в кибитке, Ольвия, забыв о слезах, что текут и текут по ее щекам, все вспоминает и вспоминает, ведь только в воспоминаниях можно укрыться от ужасной действительности, а вспоминая, забывает обо всем и улыбается сама себе, улыбается сквозь слезы.
Прошли годы. Ольвия однажды, будто между прочим, напомнила:
— А чудище все еще не летит. То самое, страшное-престрашное, которое меня похищало и на край света несло, а ты, отважный герой, бесстрашно освобождал меня из его когтей.
Юноша густо покраснел.
От маленького фантазера Ясона из ее детства в нем остались разве что голубые глаза да белокурый чубчик, что торчал так же смешно и задорно, как и прежде. Перед ней стоял стройный юноша с нежными, почти девичьими чертами лица, застенчивый, молчаливый. Он неловко переминался с ноги на ногу, краснел, терялся… А ей было приятно смотреть на него — смущенного, с задорным чубчиком и… красивого.
— Или, может, ты больше не хочешь вызволять меня из когтей того чудища? — переспросила она и почему-то зарделась.
Они стояли друг против друга, взволнованные, растерянные.
— Нет!.. — вдруг пылко воскликнул он.
Она рассмеялась, чтобы скрыть свое смущение.
— Неужели мой Геракл пресытился подвигами?
Он смотрел ей прямо в глаза.
— Страшное-престрашное чудище больше никогда не посмеет тебя даже тронуть!
— Интересно. Почему? — Ольвия покраснела, поймав себя на том, что с волнением ждет его ответа.
И тогда Ясон решился.
Качнулся к ней неуловимым движением и робко коснулся губами ее губ… Она тихо вскрикнула. Словно испугавшись собственного поступка, Ясон опрометью бросился наутек… Ольвия, сама не понимая отчего, рассмеялась. Он убегал, а она смеялась…
И теперь она сквозь слезы улыбается, вспоминая, как он коснулся губами ее губ…
Вскоре после того случая Ясон на триере уплыл в Афины — за наукой к тамошним мудрецам.
Простились они сдержанно и застенчиво. Ольвия все еще ощущала то робкое касание на своих губах, потому не поднимала головы, щеки ее пылали, а на губах блуждала какая-то странная улыбка. Ясон тоже терялся, пытался что-то сказать ей напоследок, но так и не решился…