– Папа это видел? – спросила она страдальчески, придерживая на лбу мокрое холодное полотенце.

– Что именно? Как вы пели, как гуся гоняли или как голышом в реке плавать собирались?

– Голышом? В реке? Я?! – и снова это театральное удивление.

– И ты, мам, тоже.

– Какой кошмар! – с болезненным стоном выдохнула мама и сдвинула мокрое полотенце со лба на глаза. – Отец это всё тоже видел?

– Был в эпицентре. Когда юбку на тебя обратно натягивал.

– Какой позор! Какой позор! – кажется, мама начала плакать.

– Хватит, - вздохнул я устало. Убрал телефон в карман старых потёртых и растянутых трико, с которыми, похоже, уже породнился. Удобные, блин. Чуть навис над мамой и сдвинул с её глаз полотенце, чтобы она смогла увидеть моё лицо и понять, что никакого позора не было. – Подумаешь, повеселилась. Все повесились. Ты, мне кажется, вообще первый раз в жизни повеселилась. Не помню, чтобы хоть когда-то видел тебя такой беззаботной и не заморачивающейся о внешнем виде и о том, что скажут люди.

– Ненавижу терять контроль над ситуацией.

– Ты его и не теряла. Твоё веселье было под контролем. Ничего противозаконного ты не сделала. Просто расслабилась. Раз в пятьдесят пять лет, думаю, можно себе позволить? Но с алкоголем, всё же, в следующий раз будь поаккуратнее.

– Ох, Санечка, - выдохнула мама и, кажется, начала отпускать ситуацию. Но не совсем. – Как теперь отцу в глаза смотреть?

– Как обычно. Только умой всё то, что под глазами, а то сейчас даже мне немного страшно, - я тепло улыбнулся маме. Она нарочито раздраженно закатила глаза.

– Бессовестный, - буркнула она с намёком на улыбку. – Мог бы сказать, что я даже в таком ужасном состоянии прекрасна.

– Конечно ты прекрасна, мам. А сейчас отдохни ещё немного, и через пару часов будешь огурчиком.

– Не говори мне про еду, - мама поморщилась и вновь спрятала глаза под мокрым полотенцем.

Я, укрыв её ноги одеялом, оставил её в тишине спать. Проходя мимо, заглянул на кухню, где Любина мама сидела за столом, подперев кулаком одной руки голову, а в другой держала кружку с чаем. Не знаю, какую по счёту.

– Как вы? Лучше? – поинтересовался я. Подошёл к столу и стащил из большой стопки ажурный блин.

– Ой, не спрашивай, - шумно выдохнула потенциальная тёща. – Мать-то как? Живая там?

– Ну, примерно, как вы?

– Мы хоть ни с кем не подрались вчера?

– Только с Лёнькой. Но он выиграл.

– Кто это? – она нахмурилась, старательно вспоминая, ху из Лёнька.

– Гусь. Соседский, - уточнил я.

– Господи! – выдохнула тёщенька. Закрыла глаза и спрятала лицо в ладони. Несколько секунд молчала, а затем сокрушенно простонала. – Ещё и проиграли.

– Фигня, - отмахнулся я, взяв следующий блин. – Я тоже ему постоянно проигрываю.

– Сядь ты и поешь нормально. Чай налей, - вроде и нервно, но с толикой заботы.

– Не. Я потом. С Любой. Пойду поищу её, кстати.

– С мужиками она. Во дворе.

– С какими ещё мужиками? – я возмущенно нахмурил брови и подобно ястребу посмотрел в окно, ища глазами Любу.

– Не беси! – выпалила тёщенька тихо. – С отцом она. И с твоим. С рыбалки вернулись.

– Долго они, - хмыкнул я.

– Ой, иди уже, - фыркала тёща. – Гудишь и гудишь над ухом! Любка не могла себе мужика с менее басовитым голос найти?

– Спасибо, - ухмыльнулся я самодовольно.

– Иди уже! Голова и без тебя сейчас лопнет.

– Только из любви к вам и вашим танцам.

– Каким ещё танцам? – она спросила, а я начал показывать помесь контемпа и нижнего брейка. – Уйди нафиг! – рыкнула на меня тёщенька, на что я, смеясь, вышел из дома.

За уличным столом, нашёл Любу и своего отца. Они сидели друг напротив друга и серьёзно о чем-то беседовали.

– Ты как раз вовремя, Саш. Сядь, - мягко попросил папа, указав на место рядом с Любой. Я насторожился и сел. Отец окинул серьёзным взглядом нас обоих, кивнул каким-то своим мыслям, а затем уверенно произнес. – Ни для кого не секрет, что я планирую отойти от дел и, наконец, хочу пожить так, как давно мечтал, но не мог себе позволить. Но при этом я хочу, чтобы дело, на которое я положил большую часть своей жизни, осталось и процветало дальше. Или, если не процветало, то хотя бы не скатилось.