Вытерпите ещё, чтобы я сказал вам прямо, что с великолепными данными, вас отличающими, сосуществуют два качества также определяющие ваш характер — высокомерие и лень. Вам недостаточно брать всегда верх в конце споров в моём кабинете — сама дискуссия представляется вам оскорбительной, она утомляет вас, и только лишь поэтому вы настаиваете на том, чтобы мои братья не участвовали в наших обсуждениях.

Вспомните, как позавчера вы не сдержались, и посоветовали мне приказать выйти из кабинета тем, кто возражал против моего мнения. Я был вынужден ответить вам, что если принять это за правило, то я не знаю, кто мог бы в кабинете оставаться... Сама моя снисходительность, моё величайшее уважение и доверие к вам должны были бы вернуть мне ваше доверие и ласку — хотя бы во имя всеобщего блага, которому я не смогу служить, если ваше сердце не станет для меня тем же, что и моё — для вас.

Я готов первым заявить, что судьба ошиблась, кажется: ей следовало сделать королём вас, а меня — вашим министром. Но раз уж ей было угодно распорядиться, чтобы королём стал я, мне остаётся только употребить все свои силы, добиваясь от вас того, что я хочу.

Воевода закончил беседу несколькими благопристойными фразами, но не изменил своей манеры действий по отношению к королю; он ограничился тем, что вечером того же дня самодовольно повторил своему сыну и своей дочери последние слова короля в этом диалоге.

Некоторое время спустя королю представился случай заметить канцлеру Чарторыйскому:

— Чем более полагаюсь я на вашу ко мне привязанность, тем грустнее мне становится, когда я вижу, как держитесь вы со мной изо дня в день, и когда я читаю разного рода письменные свидетельства, которые случай приносит мне в руки — судя по ним, вы и ваш брат не только не испытываете ко мне той дружбы, какой полон я по отношению к вам, но что напротив, вы не останавливаетесь перед тем, чтобы публично выражать неодобрение моим поступкам и приписывать мне дурные намерения — короче говоря, вы стремитесь отвратить от меня сердца моей нации.

Канцлер пытался сперва всё отрицать, но когда король назвал ему тех, кому канцлер писал в этом именно смысле, он решился сказать:

— Мы никак не хотим прослыть роялистами — это не принесёт нам чести.

Король. — Пока король не нарушает обязательств, принятых им перед лицом свободной нации, пока он, напротив, использует все свои способности, всю энергию для того, чтобы увеличить процветание нации в её повседневной жизни и сделать её более значительной в мире, прослыть роялистом ни для кого не позорно. И уж конечно, министр, дядя короля, не должен стыдиться этого — тем более, если король поступает и принимает решения, следуя советам того же министра, того же своего дяди. Как раз напротив, официальной обязанностью каждого министра, который отчётливо видит искренность намерений короля и справедливость его помыслов и поступков, является представлять их широкой публике в самом выгодном и самом подлинном свете — ибо это единственный способ приблизить поистине счастливые и поистине желанные для родины результаты. Тот же, кто перед всей нацией хулит короля, желающего ей добра и делающего добро, отягощает свою совесть всем тем ядом недоверия, какой он изливает, разделяя короля и его свободную нацию. Он становится причиной несчастий своей родины, разрушая её единство — без которого, как известно, ни одно свободное государство процветать не может.

Канцлер бормотал слабые оправдания и софизмы, а король, заключая разговор, заметил ещё:

— Если вы станете слушать только собственное сердце, вы вновь станете для меня тем, кем были когда-то, но и для меня, и для всей страны есть и будет несчастием, если вы позволите руководить собой внушениям и страстям других.

Но и эта беседа была, в сущности, бесполезной — по тем же причинам, что и первая.

Один случай, малозначительный сам по себе, доказывает, до какой степени завистливо относился воевода Руси к каждому успеху короля — решительно в любой области, и как искал он малейшую возможность навредить королю.

В 1766 году из Парижа в Варшаву, специально, чтобы повидать короля, приехала мадам Жоффрен, о которой упоминалось уже в этих мемуарах. Совершенно особенная популярность этой дамы среди парижской публики сделала её личностью столь заметной, что не только корифеи французской литературы, разные Вольтеры и Монтескьё, не только наиболее заметные представители других европейских наций домогались того, чтобы быть принятыми в её доме и вступить с ней в отношения, допускавшие переписку, но и монархи собственноручно, как русская императрица, например, неоднократно ей писали — покровительственно, но и с почтением в то же время. Сама Мария-Терезия приняла мадам Жоффрен в Вене, по случаю её проезда через этот город, с исключительным вниманием и любезностью.

И то, что такая особа, в возрасте более шестидесяти лет, перенесла все неудобства дальней поездки только лишь из дружеских чувств к королю, произвело впечатление события, слишком для него лестного, и не могло не возбудить зависти воеводы Руси, использовавшего все средства для того, чтобы обратить в досаду эту своего рода удачу короля.

Обладая ярко выраженным талантом отыскивать у каждого его слабые места, князь воевода быстро распознал, что наряду с немалым умом и многими качествами, достойными всяческого уважения, мадам Жоффрен была лишена подлинно высокого вкуса, необходимого при оценке произведений искусства, хоть и претендовала на него. А тут ещё дочь воеводы рассказала отцу о шутках, слышанных ею по этому поводу от художников в Париже... И князь решил задеть мадам Жоффрен за живое — и сделать свой укол особенно чувствительным для короля.

Он начал с того, что стал всячески льстить гостье, причём откровенно, прямо в лицо — так поступают, обычно, желая соблазнить женщину тонкую, но и тщеславную не менее. Беседуя с мадам Жоффрен восхищённо, но одновременно и добродушно, воевода Руси принялся исподволь жаловаться ей на короля, охотно воспринимающего дурные советы — и доходил при этом до порицаний достаточно резких. Когда же он увидел, что этого недостаточно, чтобы лишить короля благорасположения мадам Жоффрен, он заметил однажды как бы случайно, словно бы не придавая своим словам особого значения: