— Я ничего не говорил, не вмешивался в спор, но уж коли речь зашла о военачальниках, то я — один из них, и я очень удивлён, что вы, сударь, генерал иностранной службы, критикуете действия коронного гетмана... Пожелай мы прибегнуть к насилию, мы могли бы опередить русских, занять город, и они нас отсюда не вытеснили бы.

Я ответил ему:

— Если я и упомянул о гетмане, то потому лишь, что родился поляком — прежде, чем сделаться генералом иностранной службы. А военачальников я затронул потому, что прежде, чем составлять план, необходимо знать, кто способен осуществить его. Что же касается захвата города, то, если этого не случилось вчера, это могло бы, возможно, произойти сегодня — не сделай русские этого раньше.

На это епископ снова заметил:

— Тогда, по крайней мере, ссоры были бы местными, и иностранцы не вмешивались бы в них. От руки земляков умирать, во всяком случае, приятнее...

Ответив на эти слова одной лишь улыбкой, воевода Кульма, который с самого начала и до конца стремился выглядеть миротворцем, не поддерживая ни тех, ни других, заявил, что он просит нас набросать для него возможный план действий.

Мы это и сделали.

На следующий день нам этот план вернули с единственным ответом: речь может идти исключительно о выходе из города войск, и ни о чём другом...

В то же утро, когда я находился с визитом у епископа Кульма Бауэра, туда явился кастелян Бжечи Дябский, заявивший весьма напыщенно:

— Доколе станем мы терпеть притеснения русских?!.. Пусть мне под команду дадут войска, и я выгоню эту кучку солдат!.. Это же всего лишь караул!.. Генерал Хомутов получил три тысячи дукатов...

Он собирался продолжать, но тут я, потеряв терпение, приблизился к нему, и кастелян тут же удалился, не раскрыв больше рта.

Всё утро с генералом Хомутовым велись переговоры — я знаю о них лишь понаслышке. Около полудня воевода Кульма прибыл на мессу, и весь собор наполнился сторонниками воеводы Киевщины. Узнав об этом, а также о том, что хоть месса и закончилась, никто не расходится, мы и наши друзья, собравшиеся у воеводы Померании, также направились в собор.

Как только мы там появились, маршал сеймика Померании предложил воеводе Кульма открыть заседание. Вместо этого, воевода попросил присутствующих идти обедать; открывать он явно ничего не собирался.

Всё послеобеденное время, вплоть до вечера, прошло в ничегонеделанье. Видя, что день, назначенный для заседания сеймика, подходит к концу, воевода Померании, совместно со всеми нашими сподвижниками, попросил маршала сеймика графа Пшебендовского вновь запросить воеводу Кульма, предполагает ли он открыть сеймик — и просить его об этом. Тот ответил, что предвидя возможное кровопролитие между враждующими сторонами, он не откроет заседания и составит соответствующий манифест.

Воевода Киевщины заявил, после множества дерзостей, что вступление в город русских обеспечили воевода Померании, староста Мирахова и я. Услышав в ответ, что никто из нас не был в состоянии сделать это и что генерал исполнял волю своей государыни, воевода Киевщины провозгласил:

— Как военачальник, я заявляю, что если руководители провинции дадут своё согласие и поручат мне это, я нынче же ночью освобожу город от русских.

Господа руководители ответили, что они далеки от того, чтобы согласиться на подобное предложение. Они поставили о нём в известность нас, и тогда мы, в свою очередь, решили составить манифест.

Вечером мы уединились, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя вольно, но, едва мы сели ужинать, как дом, где мы расположились, а также соседний дом, где мы обычно ели, были одновременно обстреляны — главным же образом, тот дом, где мы ужинали.

Стрельба продолжалась несколько минут, пока на выстрелы не явились русские и выстрелами же не прекратили сумятицу. Тем не менее, двое дворян, сопровождавших старосту Мирахова — Черницкий и Вержбицкий — были убиты, а Пниевский, из свиты воеводы Померании, ранен, равно, как и трое русских солдат.

Не чувствуя себя в безопасности, мы попросили выделить нам охрану и, благодаря распоряжениям генерала Хомутова, в настоящее время всё выглядит мирно и спокойно».

Так написал об этом мой брат.

Следует отметить в связи с ним, что в конце семилетней войны, когда Анджей находился в Дрездене, супруга наследного принца, старшего сына Августа III, неоднократно просила его передавать нашей семье различные любезности от её имени, а также предложения безусловной поддержки и покровительства — как только смерть Августа III или смерть Брюля позволят ей и её мужу поступать согласно их симпатиям. Взамен наша семья должна была помочь им осуществить их виды на корону Польши. Ответы моего брата, предварительно согласованные с нами, всегда были уклончивыми.

Брат покинул Саксонию ещё до смерти Августа III; вскоре после этого курфюрст, старший сын покойного короля, действительно предпринял попытку наследовать отцу в Польше, а его супруга добивалась того же исподволь, частным образом.

С этой целью в Варшаву был послан камергер Ностиц. Помимо прочего, саксонский двор имел в виду предложить мне немалую сумму денег и дать множество различных других обещаний, чтобы отвратить меня от соперничества в этом вопросе. Советник Шмидт, которому это было непосредственно поручено, сам смеялся над таким заданием, но все саксонские проекты были перечёркнуты ветряной оспой, в одночасье унёсшей курфюрста, а за то, чтобы признать наследником одного из его братьев не пожелал взяться никто...