А сын, выйдя из комнаты отца, повторил мне то, что неоднократно говорил прежде:

— Каждому — своё. Мне известно, как способно воодушевить других то, что называют славой. Готов признать, что слава победоносного военачальника или добродетельного законодателя, особенно, таких, как Нума Помпилиус [62] или Альфред Великий [63] — вещь прекрасная. Но, заверяю вас, меня подобная слава не трогает, я вовсе её не хочу. Я оставляю славу на долю тех, кому угодно попытаться её заслужить. И это так для меня несомненно, что я не только не собираюсь воспользоваться перспективой, которую это письмо Екатерины II открывает, вроде бы, передо мной, но, не откладывая, напишу графине Брюс и поручу ей заклинать императрицу не иметь в виду меня, а только лишь вас.

Тщетно пытался я переубедить его. Он отправил письмо. Это так меня взволновало, что я не удержался, и сообщил о письме дяде — следуя той сердечной привязанности, которую я испытывал по отношению к его сыну. Дядя мне не ответил, но желчно упрекнул в этом поступке князя Адама, как мы увидим далее.

После нескольких дней обсуждений было решено, что я пошлю ответ, воспользовавшись тем же каналом, через де Мерси, и напишу, что мы предпочли бы Кайзерлингу — Волконского.

Последовавшие затем письма де Мерси, де Бретейля и императрицы сообщат читателю всё то, о чём я мог бы рассказать.

«Сударь.

Возвратился мой нарочный, и я получил письмо, которое ваше сиятельство сделало мне честь написать 11-го; вложение было незамедлительно передано по назначению.

Просьба о паспорте для моего человека, сударь, с которой я к вам обратился, проистекала из того, что я запретил ему показываться где-либо и кому-либо в Варшаве, желая как можно лучше сохранить тайну его поездки. Я отправляю сегодня курьера, который, проезжая через Варшаву, оставит данное письмо у г-на Караса.

Не могу выразить, сударь, с каким наслаждением встречаю я каждую возможность заверить вас в искренней привязанности, с каковой я имею честь оставаться вашего сиятельства весьма почтительным и преданным слугою Мерси-Аржанто.

Ст.-Петербург, 22 августа 1762.

P.S. Если вам угодно, сударь, использовать для пересылки писем моих курьеров, направляющихся сюда, мне кажется, вы можете адресовав письма мне, доставлять их через кого-то третьего графу Штернбергу, не сообщая ему, что письма эти от вас. Должен предупредить вас, однако, что он не в курсе нашей переписки, и что того, кто передаст письмо, следует посылать лишь будучи уверенным, что он застанет одного из наших курьеров, готового отправиться в Петербург.

P.S. Прошу вас подтвердить императрице надёжность этого канала».

Письмо императрицы.

«9 августа 1762

Не могу скрывать от вас истины: я тысячу раз рискую, поддерживая эту переписку. Ваше последнее письмо, на которое я отвечаю, было, похоже, вскрыто. С меня не спускают глаз, и я не могу давать повода для подозрений — следует соответствовать. Я не могу вам писать, будьте выдержаннее. Рассказывать о всех здешних секретах было бы нескромностью — словом, я решительно не могу.

Не тревожьтесь, я позабочусь о вашей семье.

Мне нельзя послать Волконского, вы получите Кайзерлинга, который прекрасно вам послужит. Я буду иметь в виду все ваши рекомендации.

Не хочу обманывать вас: меня всё ещё вынуждают делать множество странностей, и всё это — самым естественным образом. Пока я повинуюсь, меня будут обожать; перестану повиноваться — как знать, что может произойти.

Если вам расскажут, что в войсках вновь была передряга, знайте, что это ничто иное, как проявление любви ко мне, которая становится мне в тягость. Они помирают со страха, как бы со мной не приключилось чего-нибудь, даже самого незначительного Я не могу выйти из комнаты, чтобы не услышать радостных восклицаний. Энтузиазм этот напоминает мне то, что происходило во времена Кромвеля.

Брюс и маршальша — недостойные женщины, особенно вторая. Они были всем сердцем, телом и душой преданы Петру III и очень зависели от его любовницы, твердившей всем, желавшим её слушать, что она не стала ещё тем, кем эти женщины надеялись её увидеть...

Князь Адам — кавалер, во всех отношениях. Я не передала ни его письмо, ни ваше, потому, что я никак не могу их передать; кругом друзья; у вас их мало — у меня слишком много.

Теплов хорошо мне служит, Ададуров мелет всякий вздор, Елагин всё время рядом...

У меня нет более шифра — вашего шифра, ибо нет ключа к нему, уничтоженного в критический момент.

Передайте привет вашей семье и пишите мне как можно реже, а то и совсем не пишите — без крайней необходимости. Тем более, не пишите без шифра».

Письмо барона Бретейля [64] .

«Петербург, 12 сентября.

Я посылаю вам, господин граф, письмо, которое императрица просила вам переслать. Я справлялся у господина Беранже, передано ли гетману письмо, которое вы доверили мне во время моего первого проезда через Варшаву. Господин Беранже заверил меня, что он лично вручил письмо гетману; таким образом, если это послание не достигло цели — это не наша вина.