Ей было двадцать пять лет. Оправляясь от первых родов, она расцвела так, как об этом только может мечтать женщина, наделённая от природы красотой. Чёрные волосы, восхитительная белизна кожи, большие синие глаза на выкате, многое говорившие, очень длинные чёрные ресницы, острый носик, рот, зовущий к поцелую, руки и плечи совершенной формы; средний рост — скорее, высокий, чем низкий, походка на редкость лёгкая и, в то же время, исполненная величайшего благородства, приятный тембр голоса, смех, столь же весёлый, сколь и нрав её, позволявший ей с лёгкостью переходить от самых резвых, по-детски беззаботных игр — к шифровальному столику, причём, напряжение физическое пугало её не больше, чем самый текст, каким бы значительным или даже опасным ни было его содержание.

Стеснённое положение, в каком она жила с того времени, что вышла замуж, а также отсутствие общества, хоть сколько-нибудь соответствующего её развитию, пристрастили её к чтению. Она многое знала. Она умела приветить, но и нащупать слабое место собеседника. Уже тогда, завоёвывая всеобщую любовь, она торила себе дорогу к трону, занимаемому ею теперь с такой славой.

Такова была возлюбленная, сыгравшая в моей судьбе роль арбитра. Всё моё существование было посвящено ей — с гораздо большей полнотой, чем об этом заявляют обычно те, кто оказывается в подобном положении.

А я, как ни странно это звучит, я, в мои двадцать четыре года, мог предложить ей то, чего не мог бы, пожалуй, предоставить в её распоряжение никто другой.

Сперва я был удалён от распутства строгим воспитанием. Затем стремление проникнуть в тот слой, который принято называть (особенно, в Париже) хорошим обществом — и удержаться там, — предохраняло меня от излишеств во время моих путешествий. Наконец, целая вереница престранных маленьких обстоятельств, сопровождавших любовные связи, которые я заводил за границей, дома и даже в России, сохранила меня, судя по всему, в неприкосновенности для той, которая с этого времени стала распоряжаться моей судьбой.

Не могу отказать себе в удовольствии написать здесь, что в тот день она была одета в скромное платье белого атласа; лёгкий кружевной воротник с пропущенной сквозь кружева розовой лентой был единственным его украшением.

Она никак не могла постичь, если можно так выразиться, каким образом я совершенно реально оказался в её комнате, да и я, впоследствии, неоднократно спрашивал себя, как удавалось мне, проходя в дни приёмов мимо стольких часовых и разного рода распорядителей, беспрепятственно проникать в места, на которые я, находясь в толпе, и взглянуть-то толком не смел — словно вуаль меня окутывала...

Никто иной, как Вильямс поставил Бестужева [41] в известность о том, что великая княгиня заинтересована во мне — я упомянул уже об этом. Сделать этот шаг нас вынудила необходимость остановить усилия канцлера вернуть из Гамбурга Салтыкова — поскольку великая княгиня отныне предпочитала способствовать тому, чтобы он выполнял свои обязанности там, чем видеть его в России. Кроме того, Бестужев, имевший немалое влияние на саксонский кабинет министров, мог договориться с ним о моём возвращении в Петербург — на этот раз, с официальными полномочиями.

Прочитав четыре строчки, написанные рукой великой княгини и переданные ему Вильямсом, канцлер немедля дал необходимые заверения в том, что всё будет исполнено.

Здесь уместно, пожалуй, дать понять читателю, что за человек был канцлер Бестужев.

Родившись в царствование Петра I, он, по приказу этого монарха, был определён на службу или, скорее, на воспитание ко двору курфюрста Ганновера; некоторое время спустя курфюрст отправил Бестужева доложить царю о своём вступлении на английский престол под именем Георга I.

Пётр Великий был так обрадован, увидев молодого русского, пообтесавшегося уже немного в европейском духе, да ещё прибывшего с поручением от одного из суверенов Европы, что он принял Бестужева благосклонно и вскоре назначил своим представителем в Гамбурге; впоследствии, Бестужев представлял Россию при датском и шведском дворах...

Став императрицей, Елизавета назначила Бестужева великим канцлером, что при её дворе означало быть руководителем департамента иностранных дел, но в некотором роде также и премьер-министром.

Пока Бестужев не был воодушевлён, он не был способен произнести связно четырёх слов и производил впечатление заики. Но как только разговор начинал интересовать его, он сразу же находил слова и целые фразы, частенько неправильные, неточные, но исполненные огня и энергии; исторгаемые ртом, демонстрировавшим четыре наполовину сломанных зуба, они сопровождались искромётными взглядами маленьких глаз. Пятна на лице, выделяясь на фоне багровой кожи, придавали Бестужеву особенно устрашающий вид когда он приходил в ярость, что случалось нередко, а также когда он смеялся — то был смех Сатаны.