Она была солнечным светом, окутанным розовыми блестками, а ее прикосновение было таким нежным, что причиняло боль. Она была всем, чего у меня никогда не было и чего я не заслуживал.
В свете уличного фонаря я был настолько безумен, что сказал ей, что она прекрасна. Черт возьми, я даже рассмеялся, когда она попросила меня повторить это еще раз.
Но потом она спросила меня кое о чем другом. О том, от чего у меня перехватило дыхание.
«Ты умеешь хранить секреты?»
Ангел, у которого был грех.
Она должна была позволить мне умереть.
Искупленные грешники
Дорогой читатель, благодарю тебя за выбор книги «Искупленные грешники»! Надеюсь, ты получишь от чтения не меньшее удовольствие, чем я от ее написания.
Хочу напомнить, что «Искупленные грешники» – первая часть дилогии. Роман заканчивается на кульминационном моменте, а история находит завершение во второй книге – «Sinners Absolve».
Прежде чем погрузиться в чтение, пожалуйста, учтите: это произведение в жанре темной романтики. В книге затрагиваются темы, которые могут оказаться триггерными: алкоголизм, убийства, тюремное заключение, насилие и жестокое обращение с детьми (не в виде прямых сцен). Рекомендуется оценить свои возможности перед прочтением.
с любовью, Сомма
Мы легко прощаем ребенку боязнь темноты. Истинная трагедия жизни – когда взрослые боятся света.
Неизвестный
Аннотация
Я был уже на полпути в Ад, истекая кровью, когда Господь послал мне ангела. Он не имел права посылать ее к такому человеку, как я.
Она была солнечным светом, окутанным розовыми блестками, а ее прикосновение было таким нежным, что причиняло боль. Она была всем, чего у меня никогда не было и чего я не заслуживал.
В свете уличного фонаря я был настолько безумен, что сказал ей, что она прекрасна. Черт возьми, я даже рассмеялся, когда она попросила меня повторить это еще раз.
Но потом она спросила меня кое о чем другом. О том, от чего у меня перехватило дыхание.
«Ты умеешь хранить секреты?»
Ангел, у которого был грех.
Она должна была позволить мне умереть.
Пролог
Тремя годами ранее
У моего отца были свои правила.
В основном – чушь собачья, слепленная из вечных клише и голливудских цитат, но, когда он их изрекал, они имели мерзкую привычку сбываться, словно пророчества.
Я родился плохим, потому что он так сказал. Он говорил, что я не сделаю первый вдох из чистого упрямства, и что даже серебряная ложка, сунутая мне в рот до второго вздоха, меня не умиротворит.
Теперь я испущу последний именно там, где он и предрекал: во тьме, что сделала меня Злодеем.
Мой смех, глухой и горький, раскатывается по лесу, превращаясь в хриплый кашель.
Похоже, смерть – не такое уж веселое дело.
Вытирая рот тыльной стороной ладони, я вглядываюсь в черное небо. Еще после первой своей смерти я понял, что длинные тоннели и белый свет не предназначены для таких, как я. Черт, после всего, что я натворил, Бог скорее отрубит электричество и задернет шторы, чем укажет мне дорогу в рай. Я ищу другой свет, оранжевый, и, заметив его, пробивающийся сквозь ветви, с силой выругиваюсь.
Он ни черта не становится ближе.
Я прижимаю ладонь к ране на боку и смотрю на свет вверху. Я умираю, но я же не брежу. У того фонаря меня не ждет никакое чудо, но, если я до него доберусь, значит, я на главной дороге. Тогда останется только перейти ее – и я у церкви. Это мой единственный шанс предупредить братьев.
Мои братья.
Черт.
Новая, особая боль за грудиной заставляет меня ползти дальше, но, когда моя нога наступает на землю, по ней разливается обжигающий жар, взрываясь в животе. Я пошатываюсь назад, задеваю пяткой что–то, и, когда в ушах раздается жужжащий звук, мышцы сводит.
Я наткнулся на эту чертову кнопку «воспроизведение».
Я знал, что это случится, потому что это случается всегда. Это миф, что худшее в смерти – это боль или неизвестность того, что ждет дальше. Нет. Это момент, когда вся твоя жизнь проносится перед глазами, и ты не можешь сделать абсолютно ничего.
Однажды я пытался убежать от этого, но оно лишь погналось за мной. Пытался закрыть глаза, но оно проецировалось на обратную сторону век.
Понимая, что у меня нет сил бороться, я сжимаю челюсть, опираюсь на дерево и нехотя жду начала представления, Завязки.
Всё начиналось как в сказке.
Девять летних дней выплескиваются из–за деревьев и поглощают тьму целиком. Дни раскатываются по лесной подстилке: длинные, ленивые, в пятнах от травы и солнечных ожогах. Даже октябрьский ветер становится теплым и густым, принося с собой запах хлора и того солнцезащитного крема, который я так ненавидел.
На стволе дуба мелькает воспоминание: Анджело берет меня в захват и мажет этим кремом мне все лицо. На другом – моя мать, делающая вид, что не замечает этого, листая журнал у бассейна.
Мой следующий выдох прерывается усмешкой, и я провожу большим пальцем по покрытым грязью костяшкам. Первый шрам я получил в тот день, когда набрался сил вывернуться из захвата брата и ударить его ниже пояса.
Затем дни сменяются терракотовыми сумерками. Летние ночи в ту пору Завязки никогда не были по–настоящему тёмными. Они всегда освещались кострами в саду и фонариком, что я зажимал под подбородком, рассказывая братьям страшилки.
Вскрики Рафа шелестят среди ветвей, а ледяной ветерок касается моей щеки, словно следом за ним несётся смех Анджело. Он был Порочным задолго до того, как это прозвище за ним закрепилось.