Первый этаж встретил меня тишиной и теплом. В доме мастера было две печи: рабочая и общая, которая топилась углем. Нужно было с утра закидать в рабочую несколько ведер, и сутки она неторопливо тлела, давая тепло первому и второму этажу, и немного чердаку, а также работала как сушилка. Вторая печь служила для бытовых нужд и топилась дровами по обстоятельствам, но дымоход у них был общий.

Я подошёл к печи, присел на корточки. Вчерашние угли на удивление ещё теплились. Подложил сухую щепу, раздул огонь. Пламя лизнуло дерево, и тепло потянулось к лицу. Я подложил поленья потолще, дождался, пока огонь разгорится как следует, и поставил на чугунную плиту большой железный чайник. Вода плеснула внутри, показывая, что он полный.

Пока чайник грелся, зачерпнул воды из умывальника, плеснул себе в лицо. Ледяная. Кожу свело, но голова прояснилась. Из огромного встроенного в стену ящика, нагреб три ведра и аккуратно высыпал в вторую топку, которая открывалась сверху, заодно подмечая что схема весьма хитрая.

Испачканная рубаха так и лежала комком на лавке, брошенная мной, и теперь молчаливо напоминала, что кто-то собирался её постирать.

Я прошёл к задней двери мастерской — узкий проход за стеллажом с разнообразной посудой и кастрюлями, заросшими пылью. Толкнул створку, и утренний свет ударил в глаза.

Дворик оказался крошечным, зажатым между мастерской и соседними домами. Каменная ограда по пояс, утоптанная земля, бочка для воды, верёвки с бельём — чьи-то рубахи, передники, исподнее. Должно быть, Тереза вчера постирала для мастера.

Наполнил из бочки таз и опустил в него рубаху. Вода была мутноватой, холодной. Начал тереть ткань о ткань, выжимать, снова тереть. Бурые пятна медленно, неохотно отдавали свою тайну воде.

— Холодно, но мы сейчас поправим, — бурчал себе под нос, стараясь побыстрее разобраться со стиркой.

Легко сказать. Кровь отстирывалась неохотно, но я упорно тер, пока не получил приемлемый результат. Рубаха была серой, из плотной ткани, и чуть потемневшие места на ней были почти не заметны. Высохнет, проверю и еще раз отстираю, решил я, выжал рубаху, расправил, повесил на верёвку.

Отвернулся, утирая руки о штаны, и бросил взгляд на небо — и замер.

Солнца не было. Вместо него в центре неба висело нечто маленькое. Слишком маленькое. И… красное. Не золотое, не слепяще-яркое, а красное, как раскалённый уголь. Это было настолько противоестественно, что я даже ущипнул себя за руку. Хотя память Лео ничего странного в этом не видела. Такое было здешнее светило.

— Лео! — раздался голос из мастерской.

Я вздрогнул. Мастер проснулся.

— Так, с тобой мы разберемся позже. По мере поступления. — как мантру пробормотал я тихо и вернулся в дом, стараясь не показывать шок, и прикрываясь Лео как щитом.

Внутри мастерской было тепло. Чайник на очаге уже начал посвистывать — вода закипала. Я прошёл к нему, снял с крюка, укутав ручку тряпкой, и отставил в сторону.

Мастер спускался по лестнице. На нём была простая домашняя рубаха, штаны, босые ноги ступали по холодному полу без малейшего дискомфорта. Он что, из стали сделан? Я бы ёжился, если бы пришлось босыми ногами топать.

— Доброе утро, мастер, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, что на фоне потрясения от увиденного давалось с трудом.

Валериус зевнул, прикрывая рот рукой, потянулся. Прошёл к столу, сел на лавку, потёр лицо ладонями.

— Чайник вскипел?

— Да, мастер.

— Завари.

Я снял чайник с крюка, укутав ручку тряпкой, достал с полки глиняную банку с травами. Мята, зверобой, что-то горькое — не разбирался. Насыпал щепоть в кружку, залил кипятком. Запах ударил в нос, едкий и бодрящий.

— Тереза приходила? — недовольно спросил Валериус, нюхая чай.

Мастер не любил готовить, поэтому нанимал женщину соседку, а учить готовке Лео он не желал. Считая, что это неоправданно и дорого. Каждый должен заниматься своими делами.

Лео помог с воспоминаниями, и я ответил:

— Её сегодня не будет, мастер. Она с сыном ушла в деревню, за сыром и свежими овощами.

— И чего, у нас нечего пожрать нет? — удивился дядя.

— Нет, мастер. — печально подтвердил я, и желудок поддержал меня своим бурчанием.

— О, Игнис милосердный, опять траты! — взмолился рунмастер и неторопливо полез в карман. Достал оттуда несколько медных монет и положил на стол. — На, купи хлеба и колбасу у Филина, вчера его видел, говорил, что сегодня свежая будет. Бери сразу на день.

— Да мастер. — я снова кивнул. — Можно вопрос, мастер?

— Давай. — раздраженный, тот махнул рукой.

— Тётушка Мирра… — начал было я, и меня тут же заткнули.

Лицо мастера стало каменным. Он отпил ещё глоток, медленно поставил кружку.