Ветрено. Горы в белоснежных одеяниях нависли над аулом. На белом, как черные мушки, копошатся овцы. Выше нахохлившимися хищными птицами стоят чабаны. Тонкий слой снега южного склона липнул к подошвам. Холод прожигает насквозь. Со стороны глубокого, открытого взгляду ущелья, в котором угадывались силуэты лошадей, идет, широко расставляя

ноги и также широко ставя посох, путник.

Уркия и Акбилек, укутавшись в чапаны, торопливо идут по солнечной горной полке.

— …мы здесь в том сне, отстав, остались одни?

— Похоже, — ответила Уркия, оглядываясь по сторонам.

— О Бог мой, он так и кинулся сверху на меня, как пуля?

— Помянем: святые, защитите!

Прошло несколько дней после разговора о загадочном ужасном сне. С того часа, как отец пере стал хмуриться, Акбилек стала вспоминать о своем женихе. О том, что Бекболат ранен и сейчас лежит в городской больнице, ей рассказала не так уж давно Уркия. Тогда Акбилек не склонна была расспрашивать о подробностях. Все следила за отцовским настроением. Теперь же у нее другое настроение. К тому же все, кто хотел ее утешить, уже натешились и о ставили ее в покое. Посиделки с Уркией удлинились. Хотя вроде и тайн уже не осталось… Как теперь не поговорить о Бекболате? Уркии понятен ее интерес к нему, пусть говорит о нем, не жалко: «Любит он меня еще, тетушка, или нет? Переменился, думаешь?» И эту загадку не смогли разгадать, одни догадки да надежды. Попросили одного парня, бывавшего в городе, разузнать, что и как там с Бекболатом. Принялись ждать и выглядывать в степи того любителя болтаться в городе. Человек ведь виден издалека.

Все последние дни Акбилек все думала и думала о своем женихе, додумалась до жара в груди. Прежде она никогда не замечала в себе такую ненормальную страстность. Все мужчины взрослее ее были для нее только дяденьками или старшими братьями, а ровесники — вообще никто. Теперь же, увидев иного красивого мужчину, чувствовала к нему необъяснимое влечение, мог бы остановиться, заговорить с ней, ласково прикоснуться, воображала, как сама обняла бы его, ласкала. В ее воображении вырисовывались смутные обнаженные мужские фигуры, прямо-таки во плоти. Картины эти вгоняли ее в отчаяние, пыталась вызвать к ним в себе отвращение, но не тут-то было. «О святые! Да что это со мной? Стыд-то какой, ау! Может, я и взаправду развращенная?! Это оттого что я теперь баба?! — поражалась она самой себе. — Неужели у всех женщин такое в мыслях? Наверное, я одна такая…» Хотела поговорить об этом с Уркией, но опасение, что еще кто-то буцет знать о таких ее постыдных фантазиях, остановило ее. Пусть лучше думает обо мне как о девочке, выросшей у нее на глазах.

С каждым днем, с каждой ночью желание оказаться в объятиях жениха становилось все не стерпимей. Вспомнит о нем — вскочит с места, мечется из угла в угол — шепчет его имя, а имя этому имени — блуд. Оставшись в доме одна, Акбилек ложится на одеяло, то свернется в

клубочек, то вытянется, тянется, тянется, так, чтобы груди торчком… закроет глаза и видит в своих грезах его… Обнимает, целует… И вроде чуть пыл остывал.

Увидит Уркию и сразу же:

— Нет новостей из города? Бог мой, почему он так долго? — словно клялась Бекболату ждать его так отчаянно.

— Ничего не слышно… Кто его знает, чем они там занимаются, — с подозрительностью отвечает та.

Но Акбилек не понимает намеков.

— Ну почему он ничего о себе не дает знать?.. Ну почему он заставляет так беспокоиться?.. Ведь и нам, девушкам, не все безразлично!

Вечереет. Лампу зажигать еще рано, но дом уже погружен в сумерки. Акбилек, уединившись, лежит на небольшом коврике в глубине комнаты, уткнувшись лицом в согнутый локоть.

— Красотка моя, ау! — позвала ее вошедшая в дом Уркия. — Ты что это не вовремя легла? Почему не зажигаешь лампу?

Акбилек ответила ей томным и капризным голосом:

— За-ж-же-тся…

— Где лампа? Я зажгу…

— Тетушка, ну что ты так спешишь? Еще рано, — сказала Акбилек и, развернув бедро, приподнялась.

— Ну, посмотрим, как тебе сейчас без света придется! — произнесла Уркия и, присев рядом с ней, протянула сжатую ладонь. — Ну, что у меня в руке? Угадай.

— В руке? Курт.

— Нет.

— Сахар.

— Нет

— Монетка.

— Нет.

— Тоща что? А вид какой?

— Белый.

— Белый, белый… Мягкий? Твердый?

— Этого не скажу. В общем, это сладкая штука.

— Белая, сладкая — все-таки сахар.

Не сахар, но очень желанная вещь. —

— Что это, тетушка?

— Это такая дорогая вещь, самое интересное в ней.

— Ой, святые, ай! И что же это?! Не тяни, скажи, тетушка!

— В ней то, что ты ждала.

— Ой, славно, ай! Это письмо!

Угадала, угадала… А я думала не отдавать его тебе, — подразнила еще чуточку и протянула Акбилек сложенный пакетиком маленький листок бумаги.

Равнодушная до сего мгновения к свету, Акбилек вскочила и, показалось, одним движением кисти зажгла лампу, установила ее рядом с собой на пол и чуть было не проглотила исписанный листок. Исцеловала точно. Иначе как, если в том письме такие желанные фразы с модными татарскими словечками:

«Уважаемой Акбилек-жан посылаем бесчисленные приветствия с нашим полным почтением. Если вас интересуют наши дела, то знайте, что живы мы и здоровы, рана излечена благодаря содействию брата вашего старшего Толегена. А нынче пребываем мы в седле на соколиной охоте.