— Е, ладно! Святые, ай! Всех взяли?

— Всех. Всех повязали, ни одного не упустили.

Хотел было спросить: «А Акбилек где?» — да язык не повернулся спрашивать о ней прилюдно, подумают еще казахи: «Что это он о девке, с которой потешались русские?» — и станут насмехаться. Видя, что расспросы множатся и разговору нет конца, пришедший к Блестящему натуральный казах не выдержал и, встав со словами: «Схожу кое-куда — дело есть одно», ушел. С его уходом Бекболат более открыто, выдавая свое волнение, уставился на Блестящего. И в какой-то момент подмигнул ему, как человек, собирающийся доверить ему свои самые сокровенные слова:

— Я хотел спросить вас кое о чем.

— Спрашивайте, спрашивайте, — проговорил Блестящий скороговоркой.

— А что с дочерью Мамырбая: о ней ничего не слышали?

— Нет. О ней не слышал. Самих-то белых только вчера к вечеру в город привели. Узнать можно. Понимаю, она ведь, как говорили, ваша невеста, — ответил Блестящий и добавил по-русски: — Жалко, жалко!

— Святые, ай! Если можно узнать, так узнайте для меня…

— Будет сделано. Сегодня-завтра узнаю. Люди приезжают с тех краев каждый день… Но какая сейчас в этом нужда?

— «Какая нужда?» — эти слова больно задели Бекболата: люди наверняка считают, что и не нужна она теперь никому. Бекболат сжал в горле горький комок и сказал:

— Все-таки.

Блестящий для вида согласился с ним. На крыльцо вышла матушка в белом платье и обратилась к Бекболату, поманивая его пальцем:

— Эй, киргиз!.. Доктор…

Бекболат поднялся с места, а Блестящий укоризненно покачал головой и заговорил по-русски, посматривая на Бекболата:

— Нет, не могут не унижать: «киргиз да киргиз», отродье босяцкое! — Глянул на санитарку-матушку: — Ты почему не обращаешься к товарищу «товарищ, гражданин»?

Бекболат усмехнулся, непонятно над кем: «Вот как! Такого жеребца на них и не хватало!» — и скрылся за больничной дверью.

— Е, так об этом Блестящем шел слух! — проговорил Бекболат, проходя по больничному коридору.

Оказалось, звали кушать. Бекболат присел с неохотой глотать из жестяной миски жиденький бульон. На вкус ему все одно, что суп, что вода: мысли путались, рвались, словно в бреду.

Убили русские Акбилек? Или осталась жива? Если мертвая, то и толковать не о чем. А если жива, сидит у себя дома, тогда что?

Какая она была, когда он впервые ее увидел, когда с компанией охотников с беркутами заехал к ней! Лицо белое, лоб открытый, шея лебединая, глаза сияют, брови тонкие, губы нежные, пухленькие, как у младенца! Фигура точеная, без единого изъяна, как ве сенний росток. А когда зазвенела она монистами в косах, вскакивая с места, когда округлила коленями белый подол платья, присев снова, когда прошлась в щегольских туфельках, выходя из комнаты, засмеялась с серебряным звоном, пошептавшись с матерью, когда разливала чай, чуточку смущаясь и представляясь тихоней, когда, придерживая тремя пальчиками, подносила пиалу, выстреливая глазами из-под падающих тяжелых ресниц, один из его приятелей уронил сахар мимо чаши. Попытался отшутиться:

— Какие в этих краях уточки трепетные! Чувствуют ястребов издалека.

И услышал в ответ от матери:

— А как же, если ястребы зоркие. — И тут же: — Акбилек, душа моя, проводи гостей до коней! — и сама с ней вышла отвязывать уздечки от коновязи; а у той оголилась нежнее шелка приподнятая рука: «Доброго пути!» — и, сверкнув глазами, наигранно склонила голову… все, все помнил, а лучше бы забьпь.

Особенно неповторим ее голос. Засмеется, и ты не знаешь, в каком ты мире. Все женщины на свете недостойны ее ноготка, ее следа.

И так день и ночь, и день следующий думает об Акбилек Бекболат. Как бы он ни пытался отне стись к ней с отвращением, даже ненавистью, она снова встает перед его взором такой, какой он увидел ее первый раз — ангелом во плоти. Пытался выбить ее образ из головы, вспоминая о своем иноходце, о своем ружье, охотничьих историях, — все мимо. Жеребец, дичь, зверь, забава, самые изощренные фантазии — все она заслоняла собой, все в конечном итоге приводило к мыслям о ней. Все заворожила собой Акбилек. Сам не понимал, почему.

Бекболат то встанет с койки, то ляжет, нестерпимо ему. Заглядывал несколько раз к Бле стящему с одним и тем же вопросом — нет новостей. Так что и спрашивать стало совершенно неудобно. Действительно, скоро станет посмешищем для всего мира. Вся вселенная разме стилась для него на кончике языка Блестящего, тянет к нему, и все тут. Но Блестящий всеща занят, ведет свои бесконечные разговоры со всеми встречными-поперечными казахами. Каждый переговоривший с Блестящим казах рождает в Бекболате надежду: «Е, этот, наверное, что-то рассказал об Акбилек». Но его ожидания никак не сбывались.