Наблюдательный Фолкнер угадал мысли Осборна по поведению, но Элизабет, которая гораздо хуже разбиралась в людях, была моложе и оптимистичнее, решила, что с его появлением сбылись все надежды. Она поблагодарила его с такой теплотой и так чистосердечно хвалила за доброту и великодушие, что Осборн понял: сложнее всего будет противостоять ее обаянию и разочаровать девушку. Наконец он начал оправдываться, запинаясь на каждом слове; сказал, что они могут требовать от него чего угодно, если ему не придется рисковать своей безопасностью; он явился, но не стоило просить о большем и рассчитывать на большее; Господь свидетель, он был невиновен, как и мистер Фолкнер. Но ведь он никак не мог повлиять на ситуацию; Фолкнер не доверялся ему; в ту пору он даже не знал, кто эта дама, а его показания наверняка ничего не стоили, ведь ему нечего было добавить, и ради этого придется рисковать репутацией и жизнью.

Звуки его собственного голоса, как водится, придали Осборну смелости, и он заговорил уверенно. Элизабет отпрянула, встревоженно посмотрела на Фолкнера и увидела на лице того неприязненное и презрительное выражение; она накрыла своей ладонью его руку, словно пытаясь предотвратить взрыв негодования, но и ее глаза возмущенно сверкали, пока она слушала Осборна. Несчастный малый трепетал под их взглядами, переминался с ноги на ногу и боялся смотреть в глаза, но знал, что оба наблюдают за ним, и чувствовал, как их пронзительные взгляды завораживают его и проникают в самую душу. Некоторые слабые люди поддаются уговорам, но самых слабых может одолеть лишь презрение и укор; Осборн принадлежал к последним. Уверенная речь сменилась заиканием; затем он замолчал и, собрав последние силы, двинулся к двери.

— Довольно, сэр, — спокойно и презрительно промолвил Фолкнер, — уходите; спешите прочь и не останавливайтесь, пока не окажетесь на берегу, не сядете на корабль и не выйдете в море; будьте покойны, я больше не стану за вами посылать; у меня нет никакого желания быть обязанным вам жизнью.

— Если бы я мог спасти вам жизнь, мистер Фолкнер, — начал Осборн, — но я…

— Не будем об этом спорить, — прервал его Фолкнер. — Скажу одно: все сходятся во мнении, что ваши показания могут меня спасти. Если бы я на самом деле совершил это преступление, унизительная зависимость от вас сама по себе стала бы достойным наказанием. Идите, сэр; вам ничто не угрожает! Не советую задерживаться здесь, возвращайтесь в Америку; в таких местах, как это, у стен есть уши, и вас могут заставить спасти своего собрата по человечеству против вашей воли, так что торопитесь. Ступайте, ешьте, пейте, веселитесь, — что бы со мной ни случилось, обещаю, даже мой призрак не станет вас преследовать. Умоляю об одном: больше не оскорбляйте меня своим присутствием. Немедленно уходите.

— Вы сердитесь, сэр, — испуганно проговорил Осборн.

— Надеюсь, нет, — ответил Фолкнер, который действительно почувствовал, как в нем вскипает негодование, и вовремя сдержался. — Сердиться на труса ни к чему; мне вас жаль, вы раскаетесь, но будет слишком поздно.

— Не говори так! — воскликнула Элизабет. — Не говори, что он раскается, когда будет слишком поздно! Он ведь уже раскаивается, ведь правда, мистер Осборн? Вы зря боитесь; вам прекрасно известно, что мистер Фолкнер слишком благороден и не станет подвергать вас опасности, чтобы спасти себя; мало того, он не боится смерти — лишь бесчестья и вечного ужасного позора; такой страшный конец должен пугать даже его, а вы… Нет, вы не можете, хладнокровно и спокойно все продумав, предать его такой судьбе! Не можете, я вижу, что вы на это не способны.

— Элизабет, довольно! — разгневанно прервал ее Фолкнер. — Я не позволю, чтобы ты умоляла этого человека спасти мою жизнь и даже мою честь; пусть случится худшее, пусть меня осудят и повесят — я все выдержу, кроме унизительных воззваний к такому человеку.

— Теперь мне все ясно, — сказал Осборн. — Я решил; поступайте со мной как знаете; я этого боялся, но считал себя сильнее; поступайте со мной как захотите, зовите надзирателя; я сдамся. — Он побледнел как смерть и, спотыкаясь, направился к стулу.

Фолкнер повернулся к нему спиной.

— Сэр, уходите, — повторил он, — я отказываюсь принять вашу жертву.

— Нет, отец, нет! — нетерпеливо выкрикнула Элизабет. — Не отказывайся, прими ее, и прими с благодарностью; хотя это и не жертва вовсе, мистер Осборн, уверяю вас, это не так; все намного проще, чем вам кажется. Вас не посадят в тюрьму; никто не знает о вашем приезде, и стоит вам согласиться дать показания, как вам тут же даруют прощение. Вы станете свидетелем, а не… — Тут ее голос дрогнул, и она повернулась к Фолкнеру со слезами на глазах.

Осборн заметил перемену чувств; заверения Элизабет тронули и подбодрили его, он надеялся, что ей можно верить; прежде он слишком боялся и пребывал в таком смятении, что, даже не слушал толком, что ему говорили, и думал, что его самого станут судить, а уж помилуют потом или нет — еще не решено. Но теперь на него подействовали молодость, прямота и обезоруживающая красота Элизабет; она развеяла его страхи; он обрел способность ясно мыслить и еще раз поразился внешнему виду своего бывшего благодетеля. В его чертах читались достоинство и стойкость, страдания и выдержка; он производил впечатление человека по натуре благородного, но сломленного судьбой, о чем свидетельствовало его властное, но измученное страданиями лицо; он напоминал остов некогда великолепного корабля; его упадок был настолько величавым, а на его высоком и открытом челе, испещренном болезненными морщинами, читалась такая неподдельная невиновность, и настолько благородно-сдержанным было его лицо, побледневшее от заточения и пережитых мук, что Осборн ощутил смесь жалости и уважения, вскоре пересилившую все остальные чувства.

Перестав бояться и глядя на своего покровителя со слезами, которыми он словно заразился от Элизабет, Осборн шагнул вперед.

— Простите меня, мистер Фолкнер, — промолвил он. — Простите мои сомнения и трусость — да, можете называть меня трусом, если угодно; я прошу об этом забыть и разрешить мне за вас заступиться. Надеюсь, вы не отвергнете мое предложение: хоть и с запозданием, оно идет от сердца.

Фолкнер не стал изображать холодность; его лицо осветила сияющая улыбка, и он протянул Осборну руку.