Он выбежал из комнаты при первом же удобном случае, вышел на свежий воздух и поспешил туда, где мог бы совладать с мятежными чувствами и очистить душу, — к могиле матери, где ни было никого, кроме часовых. При виде молодого сквайра они отошли в сторону, а он, прибежавший сюда с такой скоростью, что не чувствовал почвы под ногами, бросился на песок, радуясь, что остался наконец наедине с природой. Луна плыла по небу среди облаков, то ярко сияя в просветах, то исчезая за темной завесой, и зеркальная поверхность океана то искрилась серебром, то тускнела, подергиваясь поволокой, и тогда шум прилива был слышен, но волны не видны.

Однажды красноречивый философ с презрением произнес: «Попробуйте представить человека, который не ведает ни о существовании Бога, ни о вечности, ни о добре, ни об истине, ни о красоте, ни о бесконечности» [24] . Невилл не был таким человеком. Поэзия жила в его душе, а стремление к идеалу придавало его характеру особое очарование, которое замечали натуры столь же тонкие и возвышенные. Под этими песками покоилось истлевшее тело его матери; смерть присутствовала рядом в самом отвратительном обличье; тело той, что когда-то была ему так дорога, чьи теплые и нежные ласки он вспоминал с таким трепетом, больше не обладало ни красотой, ни даже формой. Он требовал, чтобы небеса открыли ему судьбу матери, и те привели его сюда; здесь, в узкой могиле, лежали свидетельства ее добродетели и ее смерти. Благодарил ли он небеса? Да, но с горечью осознавал, что ответ на его молитвы был неразрывно связан с крахом столь же светлого и благородного существа, как та, чью честь он стремился отстоять.

Его сердце трепетало, когда он представлял все страшные и жестокие беды, которые сам же навлек на Элизабет; он искал в душе оправдания успеху, к которому так стремился. Те не заставили себя ждать: он не желал низменной мести; его мотивы были благородными, он вел себя честно. Фигура матери отмечена для каждого божественной печатью; Невиллом двигало желание доказать, что мать, которую он боготворил, не нарушила первостепенный и самый священный в мире долг, и он не мог предвидеть, что в результате его поисков пострадают невинные. Отвечать за преступление обязан совершивший его; Фолкнер должен был принять на себя все последствия своего поступка, остальные невиновны. Однако эти размышления лишь на время притупили боль от раны; вмешались другие мысли и реальность, неприглядная реальность сцены, в которой ему, несчастному, должно участвовать. За Фолкнером придут, наденут ему кандалы, посадят в тюрьму; его ждет публичный позорный суд; ему предстоит подвергнуться этим унижениям, и Джерард прекрасно знал, что дочь его не оставит. «А я, ее сын, потомок этих священных костей, помещенных сюда его рукой, — разве могу я находиться рядом с его дочерью? Пусть Господь смилуется над ней, ибо люди ее не пощадят!»

И все же он был недоволен. «Что-то можно предпринять, и я это сделаю! Люди, которых отрядили его забрать и отвести в презренное место, предназначенное для худших представителей человечества, уже в пути; она пойдет с ним, а я вынужден оставаться здесь. Завтра останки перенесут в наш дом; на следующий день захоронят в семейном склепе, и я обязан присутствовать на церемонии; мои руки связаны, я поневоле бездействую; у меня отняли свободу действий».

Однако в ходе этих размышлений в нем пробудилась надежда. Он вспомнил щедрую добросердечную натуру леди Сесил и то, как привязана она была к своей юной подруге, и решил ей написать. Он не сомневался, что леди Сесил сделает все возможное, чтобы облегчить страдания Элизабет; правда, он толком не понимал, что именно можно сделать, но успокоился тем, что хоть как-то помог преданной дочери Фолкнера. Несмотря на все горькие размышления, жалел ли он, что встретил Элизабет? Они очутились в центре такой запутанной паутины, что едва бы что-то изменилось, если бы одно из цепи событий сложилось иначе; он жалел лишь об одном: что доверился отцу, который его обманул. Он понял, что щедрые и мелочные люди никогда не смогут договориться; он должен был действовать сам и никому не сообщать о своих планах, и даже если бы его замысел привел к несчастному концу, последствия честной благородной мести оказались бы менее жестокими, чем злобное преследование со стороны его мстительного отца.

Юности свойственно нетерпение; молодые люди не желают мириться с естественными паузами, возникающими между событиями. Все, что не движется, кажется им стоящим на месте. Поэтому Фолкнер удивился, что от Невилла несколько дней не было вестей; однако он не переставал ждать и готовиться к часу, когда его призовут ответить за совершенное зло. Элизабет, напротив, решила, что все кончено и занавес опустился. Что еще могло случиться? Невилл удостоверился в невиновности своей матери и узнал историю ее трагической гибели. Возможно, теперь об этом узнает весь мир, но Элизабет не представляла, что отголоски этой истории могли нарушить их с отцом уединение. Тишина и изоляция свидетельствовали о том, что его вину обнаружили; другого наказания она не ждала. Имя Фолкнера теперь вызывало отвращение у всех, кто имел отношение к его жертве. Элизабет мысленно попрощалась со своими друзьями из Оукли, с доброй и чистосердечной леди Сесил и, конечно, с Джерардом. Его добродетельный ум и его сердце, чья чувствительность пробудила в ней симпатию, были безвозвратно для нее потеряны.

Любила ли она Джерарда? Она никогда об этом не задумывалась. Она чувствовала, но не анализировала свои чувства. Элизабет была создана для любви. Ее энтузиазм придавал возвышенность всем чувствам; ласковый нрав наделял их теплотой. Она любила Фолкнера с такой искренностью и нежностью и вместе с тем с такой отчаянной пылкостью, что ее невинное сердце не могло представить более абсолютной силы и нежной привязанности, чем та, в которой она ему поклялась. Вместе с тем она чувствовала разницу между глубокой преданностью тому, кого называла и считала своим отцом, и фонтаном живых, счастливых и всепоглощающих эмоций, которые вызывал в ней Невилл. Фолкнеру она служила и посвятила всю жизнь; заботилась о нем, как мать о ребенке; одной его улыбки и ласкового слова было достаточно, чтобы ее тревожное сердце успокоилось, а его беды она оплакивала с искренним сочувствием.

Но чувства к Невиллу скорее представляли собой искреннюю связь двух умов. Фолкнер был угрюм и всецело поглощен собой. Элизабет жалела его, но не могла утешить. С Джерардом все было иначе. Ей удалось пробудить в его душе неведомый прежде источник сопереживания и унять терзавшую его меланхолию. Раньше он вынужден был контролировать поток своих чувств, но рядом с ней не сдерживал порывы сердца, тянувшегося к общению с другим, дорогим ему существом. Все в нем вызывало у нее восхищение и приязнь. Его поэтичная натура рождала увлекательные и разнообразные суждения и идеи. Он познакомил ее с творчеством поэтов родной Англии, о которых она прежде ничего не знала, и открыл ей новый восхитительный мир. Из всех английских бардов Элизабет читала только Шекспира и Мильтона; Джерард дал ей книги классиков — Чосера и Спенсера — и более современных Поупа, Грея и Бёрнса. Вдобавок он показал ей сочинения молодой плеяды поэтов-романтиков. Он также стал ее музыкальным наставником: Элизабет была талантливой пианисткой немецкой школы, но он дал ей почувствовать простую радость песенной музыки и баллады Мура, в которых поэт, «со стихом бессмертным слив змеею вьющийся мотив» [25] , добился, что слова и музыка стали неотделимы друг от друга. Ах, как счастливы они были в Оукли! Каждый час проходил в удовольствиях зарождающейся страсти, о существовании которой она раньше даже не догадывалась, — а теперь все это потеряно навсегда! Осознавать эту печальную истину и не оплакивать утрату было невозможно. Элизабет велела себе казаться веселой, но в часы одиночества грусть неизбежно ее настигала. Ей казалось, будто мир из подобия рая превратился в край мук и разочарования, где лишь тот, кто жертвует собой, достоин самоуважения, а долг и счастье существуют по отдельности, не являясь больше единой целью, к которой нужно стремиться.

От этих мыслей ее спасало общество Фолкнера. Она так горячо его любила, что забывала о личных бедах, и рядом с ним не думала даже о Невилле. Ее привязанность к благодетелю не была стоячим водоемом, не питалась воспоминаниями, которые хранились в глубине памяти и не выходили наружу, — нет, то был свежий ключ бьющей через край любви, питавшийся лучшими свойствами человеческой природы. Благодарность, восхищение и сочувствие не давали ему иссякнуть — как источнику вечной жизни.

На пятый день после того, как Фолкнер во всем признался, она, как обычно, отправилась на верховую прогулку, предаваясь размышлениям; ее попеременно охватывали возбуждение, уныние и печаль — все чувства, вызванные ее необычными и неприятными обстоятельствами. Она вернулась домой, надеясь, что компания Фолкнера поможет утихомирить мятежные мысли и на время забыть о молодом друге, ведь при виде исхудавшей согбенной фигуры своего благодетеля и его благородных черт она всегда преисполнялась стремления посвятить ему судьбу и сердце. Даже назвав его архангелом, «чей блеск небесный омрачен» [26] , мы не смогли бы отдать должное его удивительной наружности; таким архангелом он был тринадцать лет назад в Треби, но кротость и доброта, развившиеся в нем благодаря смягчающему влиянию Элизабет, его натренированный годами интеллект и способность управлять внешними проявлениями страстей изменили лицо, которое теперь выражало мягкость и добродушие в сочетании с меланхоличной задумчивостью и рассеянной, но не угрюмой серьезностью; совокупность качеств, привлекавшая интерес любого наблюдателя. С тех пор, как он во всем признался Невиллу, бросил жребий и отдался на милость судьбы, объявив о решении искупить вину, к этому выражению добавилось кое-что еще: на смену обычной меланхолии пришло благородное смирение и спокойная возвышенная сдержанность, а страсти души, что прежде обезображивали его прекрасные черты, теперь оживляли их красотой ума, и Элизабет, глядя на него, испытывала одновременно нежность и восхищение.