Вот что рассказал Джерард. После этого его отец строго опросил всех слуг, и те припомнили ряд деталей, подтверждающих рассказ мальчика; так удалось составить смутную картину случившегося. Оказалось, примерно за неделю, а может, дней десять до происшествия в дом прибыл джентльмен верхом на лошади; он был один, без слуг. Спросил миссис Невилл; слуга уточнил его имя, но джентльмен пробормотал, что это не имеет значения. Его проводили в комнату, где сидела хозяйка; он остался по меньшей мере на два часа, а когда ушел, слуги заметили, что его глаза покраснели, как будто он плакал. Затем незнакомец приезжал снова, но миссис Невилл его не приняла.

Навели справки в округе. Кто-то вспомнил, что недавно в окрестностях видели незнакомого джентльмена верхом на породистом гнедом скакуне. Однажды вечером его заметили у потайной калитки в парке, из чего сделали вывод, что он приезжал в Дромор. Больше о нем никто ничего не знал.

Слуги постарались точнее вспомнить, чем занималась в это время их хозяйка, и сообщили, что однажды она пошла прогуляться одна по имению и не взяла с собой Джерарда. Вернулась она очень поздно, к десяти, и, по словам горничной, пребывала в сильном смятении. Она упала на диван, приказала унести лампы и оставалась одна еще два часа после своего обычного времени отхода ко сну; наконец горничная отважилась зайти и спросить, нужно ли ей что-нибудь. Миссис Невилл не спала, и, когда внесли лампы, горничная заметила, что она плакала. После этого она выезжала только в коляске и вместе с детьми — до той роковой ночи, когда исчезла. Вспомнили также, что она получила несколько писем, которые принес неизвестный человек и оставил их, не дожидаясь ответа. Одно письмо она получила утром в день своего исчезновения; его обнаружили, и оно отчасти пролило свет на роковую тайну. Вместо даты на нем стоял лишь день недели, и начиналось оно как продолжение прерванного разговора:

Получив это письмо, она пошла на встречу и взяла с собой сына. И разве можно сомневаться, что ее предали, увезли силой, что она стала жертвой самого гнусного злодеяния? Никто в этом и не сомневался. Из Лондона прислали полицейских, местность прочесали, допросили всех и каждого. Вроде бы нашли некоторые ниточки, но в конце концов поиски не увенчались успехом. Прошло несколько месяцев; надежда сменилась отчаянием, жалость — подозрениями, и вот скоро уже саму миссис Невилл стали обвинять в случившемся. Если ее на самом деле увезли из дома насильно, не могли же ее вечно держать в заточении и не позволять писать домой? Она могла бы прислать весточку, даже находясь на другом конце света; нет, безумно полагать, что ее увезли против воли. В любом городе, большом или маленьком, она могла бы обратиться за помощью к людям, воззвав к их справедливости и человечности; тогда бы ее освободили. Она не оставалась бы с мужчиной, который насильно оторвал ее от семьи, если бы не была его соучастницей и тем самым не лишила бы себя всякого права возвратиться под крышу семейного дома.

Такого рода домыслы начали распространяться в округе; вслух об этом никто не говорил, но многие так считали, и в конце концов ее супруг первым произнес роковые слова. Тогда, будто освободившись от заклятья, все стали возмущаться предательством и нанесенной ему обидой. Сэр Бойвилл был очень тщеславным человеком; тщеславие делало его ревнивым, а ревность наполняла обидой и гневом. Его эгоизм и злопамятство, прежде смягчавшиеся добродетелями супруги, вновь обострились при мысли о ее вине, вырвались на первый план и поглотили все остальные эмоции. Его ударили в самое больное для мужчины место — гордость была уязвлена; еще сильнее ранила чужая жалость, а стать предметом пересудов было и вовсе невыносимо. Он боялся такой катастрофы в первые годы брака, осознавая разницу в возрасте и характере между собой и супругой; в глубине души он был глубоко благодарен Алитее за то, что эти страхи оказались беспочвенными. Когда ее благоразумие развеяло его сомнения, он сделался другим человеком, насколько позволяла его ущербная натура и ограниченность; он оставил подозрительность и стал добрее, но все эти славные качества развились в нем лишь под ее влиянием, а как только она его оставила, они полностью испарились, стерлись, и на смену любви и уважению пришли презрение и ненависть.

Скоро, очень скоро в его ум закрались сомнения в верности супруги, и он убедил себя, что все произошло с ее молчаливого согласия. Подобно всем дурным людям, он сразу поверил в худшее: решил, что она взяла с собой сына для отвлечения внимания, или хуже — изначально задумывала забрать его с собой, и это не получилось по чистой случайности, а также потому, что любовник в том не был заинтересован. Оставленное письмо он посчитал подделкой, призванной обелить ее поведение. Он забыл и о ее терпении и непогрешимости, и о чистоте ее души, и о преданной любви к детям, и о том, что она никогда не лгала, и все это посчитал коварными ухищрениями бесчувственной женщины. Бесчувственной! Как можно было упрекнуть в бесчувственности ту, чей пульс ускорялся, а румянец расцветал на щеках от одного лишь обидного или ласкового слова; ту, что, пожалуй, даже чересчур боготворила своего ребенка и относилась ко всем с нежным состраданием? Однако даже эти проявления восприимчивости ее натуры он поставил ей в вину. Ее добродетель и порядочность, которые она так тщательно оберегала, обернулись против нее самой. Зачем казаться настолько безупречной, кроме как с целью заморочить окружающим голову! Зачем уединяться в глуши, если не из-за страха, несвойственного истинной добродетели? Зачем воспитывать в сыне нездоровую чувствительность, как не из стремления пощекотать свои нервы, каковое стремление есть истинный признак безнравственности? В нашем порочном мире мы часто воспринимаем любое отклонение от холодной апатии как потворство страстям, на которые обществом наложен запрет; потому и стали говорить, что, мол, с самого начала было ясно: такая чувствительная натура, как бедняжка Алитея, плохо кончит; она никак не сможет противостоять искушению, которому не в силах противиться даже более хладнокровные люди.

Вот что за мысли крутились в голове у сэра Бойвилла, и постепенно он стал угрюмым и молчаливым. Сперва его угрюмость приписали грусти, но одно словцо выдало истинную ее причину — презрительная кличка, данная им жене. Это слово изменило настроения в обществе, и Алитея, которую жалели и оплакивали, считая мертвой, теперь превратилась в беглянку, добровольно покинувшую семейное гнездо. Даже собственные добродетели оборачивались против нее; подозрения, что прежде отметали, считая почти богохульством, теперь сделались несомненной истиной.

Джерард очень долго не улавливал этой перемены. Детский ум для нас, взрослых, загадка. Он как чистая доска, на которой отпечатываются все впечатления, и очень трудно понять, до какого момента дети еще ничего не смыслят, а с какого начинают все осознавать. Оправившись от болезни, мальчик стал напряженно-внимательным, с энтузиазмом обращаясь ко всем: что они узнали, какие действия предпринимаются для спасения матери и есть ли надежда ее отыскать. Он спрашивал отца, что будет, если тот когда-нибудь встретит злодея, похитившего мать, и застрелит его; оправдают ли его тогда в суде? Проливал слезы грусти и сожаления, пока остальные нежные чувства не поглотило негодование, а желание помочь матери и отомстить за нее не затмило собой все прочие. Его бедная, несчастная мать! Юное сердце наполнялось чрезвычайным нетерпением и яростью при мысли, что она где-то далеко, что ее насильно с ним разлучили и он не может ее найти и до нее добраться. Ему казалось, остальные ищут ее слишком вяло, прилагают мало усилий и используют далеко не все средства. Сам он был готов шаг за шагом исходить всю землю, прочесать каждый дюйм, пока не найдет и не освободит ее. Как хотел он отправиться в такое путешествие; днем и ночью грезил об этом и сообщал о переполнявшем его желании каждому встречному с необыкновенно трогательным бурным красноречием, рожденным искренностью и серьезностью его намерений.