Когда мне было пять, Тесс завела интрижку с каким-то парнем из гольф-клуба. Его звали Дэнни, и играть он почти не умел. Такого оскорбления Рэй, у которого был «Гандикап 16», просто не смог перенести. Я на все это отреагировала не слишком хорошо – закатывала истерики на людях, висла на матери мертвым грузом, орала: Это ты завела роман. Тесс отказывалась препираться и просто резко вздергивала меня на ноги. Бросить человека можно разными способами, – говорила она.

Рэй так увлеченно следит за бегущей строкой в телевизоре, как будто вообще не в курсе последних новостей. За двадцать четыре часа петиция о запрете официального визита Трампа в Великобританию набрала больше миллиона подписей, преодолев таким образом порог, необходимый для вынесения вопроса на парламентские дебаты.

Я включаю звук. Пару минут мы молча смотрим в экран, а потом Рэй осторожно спрашивает, скоро ли меня навестит Эзра.

Пожимаю плечами. Нэнси говорит, встречаться с гастролирующим музыкантом, все равно что иметь в любовниках циркача.

Рэй никогда не заговаривает со мной без определенной цели. Раз в пару недель он звонит узнать, как продвигается моя психотерапия, еще он каким-то образом сумел наладить контакт с Лекси и с Лидерман. Она считает, нам полезно было бы встретиться всем вместе. Я встаю налить нам еще вина.

Лидерман полагает, что мне нужно принимать антидепрессанты, сообщаю я. Знаешь, когда доживаешь до моего возраста, наваливается куча проблем – тоска, тревога…

Рэй криво усмехается, давая понять, что оценил шутку. Что ж, хуже-то не будет, замечает он.

Сунув голову в холодильник, я отвечаю, что антидепрессанты могут дурно сказаться на творческом потенциале. И перечисляю ему побочные эффекты.

Это же только на пару недель, возражает Рэй.

Представляю себе еще несколько недель без Эзры – двадцать один день, пятьсот четыре часа. Это ужасно много, потому что с недавних пор я скучаю по нему даже во сне.

Рэй продолжает – когда доживаешь до моего возраста, пара недель – это капля в море. Что ты теряешь?

Я подношу бутылку к его бокалу, но он прикрывает его рукой. Да и какой, собственно, выход? С каждым днем веселья становится все меньше, а разочарований все больше. Добро пожаловать во взрослую жизнь.

А что если я не хочу? – спрашиваю я.

Это ведь не только тебя касается. Больной, который не желает лечиться, становится тяжким бременем для любого партнера. Ты ответственна за своих близких.

Я устала, объявляю я и отставляю стакан. На столе остается круглый след.

В понедельник перед занятиями получаю имейл от Эзры. Само письмо пустое, заполнена только тема: предполагалось, что ноты будут словно наслаиваться друг на друга.

В письмо вложен аудиофайл. О, дитя молнии, ты гремишь и сверкаешь. Он совсем тобой ослеплен. Греми и сверкай по дороге в метро. Ослепи всех на семинаре.

Звоню Эзре и говорю – огромное спасибо, мне очень понравилось. И все-таки если бы ты хоть иногда звонил… говорил со мной…

Я писал ее с самого Рождества. По телефону я никогда не смогу такого сказать, возражает он. Почему тебе этого мало?

Вот, допустим, в аптеке. Я беру зубную пасту, иду к кассе, но кассирша меня не слышит, несмотря на то что говорю я довольно громко. Она смотрит на меня озадаченно, будто я только шевелю губами и невнятно булькаю. Мэм, вы в порядке? За моей спиной скапливается очередь. Я протягиваю кассирше зубную пасту. «Пробейте, пожалуйста». Но меня опять не слышат. И вот оно снова накатывает. Все вокруг тускнеет, а тюбик в руках начинает казаться каким-то ненастоящим. Одежда давит, душит и колется. Кассирша злится или, того хуже, проникается ко мне жалостью. И я отступаю, понимая, что до сих пор просто притворялась, что вся моя жизнь была ложью. Как это глупо – одеваться и раздеваться, расстилать постель и ложиться спать, мыться и пачкаться. Ведь я всегда была такой. Просто забыла об этом на время, как забывают о страшном сне или собственной тени.

С Эзрой мне не нужно ничего объяснять. А если я попытаюсь описать другим, насколько мне плохо, никто меня не поймет и я останусь наедине со своей бедой. Пока я не начала объяснять, всегда можно верить, что, если бы я вдруг все же решилась, меня бы услышали. Пока не просишь о помощи вслух, всегда остается шанс, что, в принципе, тебя могли бы спасти.

Когда я засыпаю, в голове у меня вертится слово «энтропия», а когда просыпаюсь – «только не снова».

В день, на который назначено обсуждение моих текстов, льет с самого утра. Стою и смотрю, как дождь сминает стекла. У кулера меня ловит Саша. Говорит, ей очень понравился мой рассказ о музах.

В нем есть энергия, заявляет она. Может, тебе и дальше о них писать?

Я отвечаю, что, по большому счету, ничего о музах не знаю.

Но неужели тебя в самом деле волнует история соли? Экономика, география? Ешь соль! Соли воду, когда варишь пасту! Бросай ее через плечо! Ни в чем себе не отказывай! Слушай, я не пытаюсь диктовать тебе, о чем писать. Но в этой твоей зарисовке есть очень неплохие моменты.

Неплохие?

Саша приглашает меня к себе в кабинет. Окидываю взглядом книжные полки и замечаю «Я сидела на Большом Центральном вокзале и плакала».