Шрифт:
Женщина в черном встала (это была жена Семена Корнеевича), подошла к двери и торжественно, дрожащим голосом провозгласила:
— Владыка, прими душу на покаяние!
Из-за двери выставилась волосатая опухшая физиономия. Маленькие глазки уставились на меня.
— А что глаголя глас вопиющего? Приготовьте путь господу!
Явно робея, владыка ступил в комнату и сразу наследил грязными сапожищами. Это меня отрезвило. Отодвинулась от них в угол, подтянув одеяло, и, собрав все силы, закричала:
— Сейчас же убирайтесь отсюда! Вон сейчас же!..
Они исчезли, как мыши.
После этого я долго не могла от слабости рукой двинуть. И до сих пор на душе отвратительный осадок. Ведь я же плакала от умиления! Ведь я действительно едва не произнесла мерзкое «да будет!».
У меня такое же чувство, как было однажды, когда чуть под поезд не попала. Тогда стояла рядом с проносящимся составом, смотрела на рельсы, но которым катились колеса, на рельсы, где я только что была… И долго тогда не могла избавиться от тошнотворного чувства: а ведь могло быть… Вот и сейчас мне ужасно стыдно того подлого чувства, какой-то рабьей радости и умиления. И страшно: поддалась бы — и все, и нет пути назад, и в рабстве!
И вспомнился мне разговор там, в том доме… Когда Аэлита Сергеевна говорила, что нынче нет дураков, верящих в сказочку о трех китах. Понимаешь, не думала я в тот момент об этих китах! Все равно мне было! А важно было только одно: меня пожалели.
Вот на что они ловят! Подкидывают «божественные письма» и выжидают подходящего момента, когда у человека ослабеет воля и помутится рассудок. Когда человек устанет думать, решать, бороться. Тогда они тут как тут.
Даша за свой счет подкармливает юродивого попа. Интересно, какое отношение имеет к этому Семен Корнеевич? Не подослал ли жену?
Между прочим, сегодня у меня зверский аппетит!
ФЕВРАЛЬ
1
Сегодня расскажу тебе о Николае Николаевиче. Даже не о нем, а о его картинах. И что они со мной сделали. Одна особенно!
Встретила его на улице. Несколько дней уж как выхожу. Слабость, еще шатает. А у нас пурга — дует и сыплет неделю без продыха. Так я больше возле дома. Шагов пятьдесят в одну сторону, пятьдесят в другую. Задохнусь от ветра, щеки и лоб посечет, намолотит снег под платок, и я шасть обратно в дом, к печке, раздеваться, греться, сушиться.
Да, гуляю себе по улице. А сугробы намело до крыш. Дорожки прорыты как траншеи. И прямо налетаю на счетовода Николая Николаевича. Он со мной раньше никогда не разговаривал. А тут остановился, нагнулся, заглядывает под платок, Огляделся, точно боится кого, и скороговорочкой этак пригласил:
— Заходите сегодня чайку испить. Непременно! Ждать будем.
И вот я у них. Вся мебель в доме самодельная. Старинные лавки, кресла, ларцы — точно в тереме. А посреди терема за выскобленным столом восседает сама Ольга Ивановна, ангарочка. Широкая да могучая, одна всю сторону стола занимает. Верно, такие на медведя с рогатиной хаживали. Рядом с ней Николай Николаевич, как сушнячок. Удивительно, как они во всем не похожи! Она малограмотна, он образован. Она грубоватая, прямолинейная. Он тактичен, утомительно вежлив. И прожили вместе больше двадцати лет! А ты мне, помнишь, как-то писала о неравных браках: в наше время для семейного счастья нужно, чтобы и образованность была одинаковая, и профессия общая, и характеры похожие…
Николай Николаевич рассказывал за чаем историю этого края.
— Какая прежде глушь была! Перед революцией где-то здесь поблизости жил в ссылке Дзержинский. Вот Оля помнит о нем рассказы! — кивнул он на жену.
Та подтвердила улыбкой. Зубы у нее редкие, крупные и крепкие. Ест она красиво, будто между прочим, не замечая.
Среди чаепития Николай Николаевич внезапно говорит:
— Уезжайте-ка отсюда, Вера Иннокентьевна!
Так и обомлела.
— Но почему? Мне здесь хорошо.
Николай Николаевич забарабанил пальцами по столу.
— Без Василия Мефодьевича тяжко вам тут будет. Одни названия поселочков чего стоят: Елань, Потоскуй, Покукуй! И Аэлита Сергеевна собирается, за ней мать уже приехала. Право, езжайте с ней, вас отпустят.
Меня задело.
— Вы хотите сказать, я здесь лишняя? Не могу пользу принести?
Он пожал плечами.
— Польза, польза! Нельзя все пользой мерить. Сломает вас тайга — какая польза?
— Влюбился он в тебя, вот и вся байка! — хрипло рассмеялась Ольга Ивановна. — Жалеет.
У меня все внутри оборвалось — что сейчас будет? А Николай Николаевич поглядел на жену с улыбкой.
— Что ж ты меня выдаешь?
— А лешего! — громко сказала она и ударила его по плечу. — Валяй крути хвостом, старый пес!
Это, как видно, означало разрешение вести меня в картинную. Николай Николаевич повел меня в другую комнату, увешанную его работами.
Все это была тайга. Знакомая и незнакомо прекрасная. Меня окружало море красок, нежных и грустных, ярких и кричащих. Каждый цветочек и лепесточек в отдельности я узнавала, а все вместе было совсем ново. Бродила вдоль стен и не могла вымолвить ни слова. Но ему и не нужно было слов. Он просто радовался, что я смотрю. А я не могла оторваться.