Но когда ехать? В субботу, дождавшись выходных? Самый очевидный вариант, но я понимала, что до субботы умру от ожидания. Честно говоря, я уже начинала умирать… причём сама не понимала, отчего больше: то ли от страха, то ли от нетерпения и радости, что у меня всё-таки получилось достать контакты Алексея Дмитриевича.

Шагая от школы к метро, я приняла очередное решение: ехать завтра. Отпроситься с работы и ехать. И пусть по пути меня будет трясти, пусть я буду паниковать, но я должна поскорее увидеть своего учителя и поговорить с ним. Что именно стану говорить, разберусь на месте…

Мои мысли прервал звонок мобильного телефона. Я достала его из сумки и нервно усмехнулась, увидев на экране надпись «мама». Она не оставляла попыток на меня повлиять, несмотря на отчётливое игнорирование… И вряд ли оставит, не тот характер.

Несколько дней я пряталась от этих звонков, но больше прятаться не собиралась. То, что произошло в кабинете Елены Георгиевны, будто придало мне сил и уверенности. По крайней мере по отношению к матери — точно.

— Да, мам.

— Вика, — в её голосе слышался вселенский укор, — ну почему ты не отвечаешь? Который день пытаюсь до тебя дозвониться. Влад тоже трубку не берёт! Что у вас случилось?

Влад… То есть, она не знает о его уходе.

Ну и хорошо. Не стану объяснять. Скажу, когда он решит развестись. А он наверняка решит.

— Мам, — я решила перейти сразу к делу и не отвечать на её вопросы, — скажи, ты до сих пор думаешь, что Алексей Дмитриевич был педофилом? Или ты давно поняла, что мы его оболгали, просто продолжаешь делать хорошую мину при плохой игре?

По повисшей в трубке тяжёлой тишине я поняла, что мама в шоке.

Я понимала, что она вряд ли скажет мне правду, по крайней мере сразу. Но я должна была попытаться.

— Вик, ты опять? — угрожающе протянула мама. — Зачем ты второй раз за последние дни заводишь разговор об этом человеке?!

— Затем, что я хочу знать правду. Хочу понять…

— Да что там понимать? — возмущалась мама. — Всё давно известно. Он к тебе приставал, его за это посадили. Всё!

— Я хочу понимать, ты на самом деле так думаешь? Или разобралась, но решила промолчать?

— Какая разница, Вик? — процедила мама, и эти слова для меня были равноценны признанию. — Его ничего не спасло бы в любом случае. Мы могли хоть с транспарантами на улице стоять, хоть обращения к президенту записывать, как некоторые — ни-че-го! Ноль, Вика! Зато тебя запинали бы ногами за такое. Понимаешь? Мне всё равно на этого учителя, он чужой для меня человек, а вот ты моя дочь. Я о тебе думала!

Я зажмурилась.

Она думала обо мне, да…

Значит, мама всё-таки со временем осознала собственную ложь. Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо. Плохо то, что она позволила этой лжи прогрессировать. Не веря — и справедливо не веря! — что смена показаний поможет Алексею Дмитриевичу, она решила молчать.

Она хотела лучшего для меня, но разве мне стало от этого лучше?!

— Чего теперь-то? — продолжала мама с надрывом. — Он восемь лет, как вышел. Пусть живёт. Забудь про него. Зачем ты вспоминаешь? Только себя мучаешь.

— Себя мучаю? — Я покачала головой. — Мам, ты слышишь, что говоришь? Мы с тобой посадили невиновного человека на двенадцать лет. Мы сломали ему жизнь, понимаешь? Как об этом можно не думать?! Как ты жила вообще все эти годы? У тебя, что ли, совсем нет совести?!

— Ну, знаешь ли! — вместо того, чтобы проявить хоть каплю раскаяния, мама разозлилась. — Я тебя оберегала! Всё для тебя было! А ты…

Дальше я уже не стала слушать — положила трубку.

Оказывается, слепая любовь, особенно в сочетании с безразличием к окружающим, способна провернуть в фарш судьбу не только постороннего человека, но и собственного ребёнка. И не зря её называют слепой — ведь она, что ей ни говори, всё равно не увидит, сколько горя причинила тому, кого любит.

Если бы мама нашла в себе силы признаться мне… всё бы было иначе. Возможно, не для Алексея Дмитриевича, но для меня — было бы.

И я не стояла бы сейчас посреди улицы, чувствуя себя дрожащей тварью, которую не жалко и раздавить.??????????????????????????

На следующий день солнце с самого утра светило настолько ярко, будто к нам решило вернуться лето. Однако погода оказалась обманчивой: на улице дул холодный ветер, и я всё же порадовалась, что не стала менять пальто на более лёгкую куртку, да и берет надела. И перчатки оказались кстати, иначе мои руки быстро превратились бы в сосульки.

Возможно, мне не было бы настолько холодно, если бы не мой страх. Как только я вышла из дома, перед этим написав наглое сообщение своему начальнику, что сегодня приду на работу ближе к обеду по форс-мажорным обстоятельствам, меня сразу начало колотить, да так, что зуб на зуб не попадал.

Алексей Дмитриевич жил далеко от меня — добираться туда было не менее полутора часов, и пока я тряслась в метро и автобусе, моё волнение достигло апогея. Я отчётливо осознавала, что нахожусь в неадекватном состоянии, и изо всех сил пыталась вернуться в адекватное, отвлекаясь на посторонние мысли. Рассматривала окружавшую меня осеннюю красоту, даже собрала букет из ярких клёнов — жёлтых, оранжевых, красных, ослепительно прекрасных, безмятежных листьев, которым было безразлично, куда я иду. Они увядали… Да, безмерно красивые, но почти мёртвые. Я чувствовала что-то общее с ними, хотя они, безусловно, были гораздо красивее меня.