– Кроме случаев, когда это необходимо, – ответил я.

– А эта поездка была необходима? – Эйлин усмехнулась, но это все еще была маска.

– Ты говорила, что можешь помочь нам сохранить монастырь, – напомнил я.

– Правда? – Несколько секунд она смотрела на меня с тенью улыбки на губах, затем отвернулась.

– Вот почему я приехал, – сказал я.

Ее взгляд снова встретился с моим, внезапно она подалась вперед, напряженная и рассерженная.

– Не строй тут из себя невинную овечку!

Я моргнул.

– Что?

– Ты запал на меня, сукин сын, и ты сам это знаешь.

– Да, – ответил я.

– Что?

– Я сказал «да».

– Да? И это все, просто «да»?

– Я стал плохо соображать с тех пор, как встретил тебя, – сказал я. – Но это не…

– Ты хочешь сказать, что влюбился в меня? – Эйлин произнесла это с таким пылом, словно метнула копье.

– Влюбился в тебя? Я думаю, я и есть ты, – сказал я. – Маленький отколовшийся кусочек тебя, пытающийся вернуться домой.

– Ты чокнутый, – сказала она. – Ты взгляни на себя, послушай, что ты несешь. Ты же монах в рясе.

– Все это мне нравится не больше, чем тебе, – сказал я.

– Тогда почему ты не исчезнешь из моей жизни?

– Думаешь, я сам не хочу того же?

Мы начали спорить, метая друг в друга свирепые взгляды. И, несмотря на это, я чувствовал, как глупая улыбка дрожит у меня на губах, стремясь проявиться.

Хотя я был ужасно зол на эту глупышку за то, что это она превратила меня в растерянную мямлю, в глубине души я понимал, что это чувство вовсе не гнев. Мой разум был полон подавляемых эмоций, противоречивых, сбивающих с толка, даже пугающих, а гнев стал просто единственным способом выпустить их наружу.

И что-то подобное происходило с Эйлин. Я видел и чувствовал: ее улыбка тоже боролась за свободу появиться на губах, и я ликовал (да простит меня Господь) осознавая это. Гневно ликовал, конечно.

Она заявила:

– Ты портишь мне жизнь, понимаешь ты это?

– Ну, – сказал я, – могу сказать то же самое о тебе. Я был счастлив в своей жизни.

Эйлин наклонила голову, чтобы лучше меня видеть.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что ты была несчастна, – ответил я. – Любой дурак бы это понял.

– И ты приехал сюда ради этого – сказать мне, что я несчастна? – Пыл гнева покинул Эйлин, она оказалась на грани гневных слез.

– Нет, – сказал я. – Я не хотел…

– Зачем ты здесь? Кто тебя звал?

– Монас…

– О, заткнись ты про этот дурацкий монастырь!

– Хорошо, – сказал я и схватил отворот ее халата, чтобы притянуть поближе. И когда Макгаджет вошел объявить, что завтрак готов, монах-отступник вовсю целовал девушку в голубом халате.

Высокую сварливую блондинку, орудующая лопаткой за кухонной плитой, мне представили, как Шейлу Фони, девушку Нила. «Девушка Нила» означало, что Нил никак не мог быть парнем Эйлин. И хотя к завтраку накрыли четыре места, в одном из них чувствовалась некая смутная запоздалость, и я ничуть не удивился тому, что это место предназначалось для меня. Значит, в доме не было других жильцов, кроме Эйлин, Нила и девушки Нила, а я стал четвертым колесом, не пятым.

Это имело для меня большое значение. Инстинктивно я гнал прочь мысли о том, что означала та сцена с поцелуями в гостиной, как можно дольше оставаясь на уровне ошеломленного восторга: я счастлив, что поцеловал Эйлин, счастлив, что у нее нет парня. Было совершенно невозможно думать о будущем, поэтому я погрузился в наслаждение настоящим.

Шейла Фони, девушка Нила, пребывала в скверном настроении, прямо противоположном моему радостному. Хотя это казалось скорее чертой ее характера, а не неприязнью, направленной на кого-то из присутствующих. Она дулась, словно ее обругал водитель автобуса, и была слишком поглощена неведомыми проблемами своей жизни, чтобы обращать внимание на монаха в рясе, вдруг оказавшегося за столом. Макгаджет, в свою очередь, игнорировал сварливость своей девушки и считал нас с Эйлин очень забавными. Поглощая огромные порции яичницы, жареной колбасы и английских маффинов, он продолжал бросать на нас косые взгляды и ухмылялся, будто все мы были заговорщиками.

Что касается Эйлин, она выглядела смущенной. Большую часть времени она избегала моего взгляда, завтракая спокойно и невозмутимо, словно решив сохранить достоинство перед лицом какого-то нелепого унижения, но, если наши глаза все же встречались, она краснела, становилась суетливой и неловкой, и в то же время мягкой, как бы тая изнутри.

В то время как я замерзал снаружи. Мы завтракали в большой кухне-столовой, отделанной кафелем, штукатуркой и пластиком, и оснащенной отдельным кондиционером, дышащим холодом, так что моя влажная ряса становилась все более стылой, сколько бы горячей еды я не поглощал.