— Если нас когда-нибудь и почтальона лишат, всем миром письмо напишем! — пригрозил как-то учитель Мелс. — Мы ведь тоже должны читать газеты и журналы, быть в курсе каждодневной политической жизни. Никому не позволим лишить нас этого права! Оно охраняется законом!

Заира, услышав громогласные речи мужа, тут же съязвила:

Не знаю, как остальные, но ты, я уверена, из последних сил выбьешься, чтобы не расстаться с почтальоншей!

— Зайраш, милая! Это ведь принципиальный разговор, — сказал ей с укором обескураженный Мелекен. — Речь идет о политике, а женщине не следует вмешиваться в политические разговоры!

В общем, должность почтальона, подобно другим, сокращать не стали и пока сохранили. А сколько стараний вложил в удачный исход дела учитель Мелс, люди не слишком-то осведомлены.

Однажды глухой Карим, которому этот вопрос не давал покоя, решил все-таки выведать ответ у самого учителя.

— Мелс, дорогой, все хочу спросить тебя насчет того письма про почтальона... — начал он. — Видать, ты сам все сделал, решил не беспокоить нас? Чует мое сердце... Наверняка не стал мелочиться, а разом заткнул всех... Жалобу-то, похоже, на самый верх написал?

— Кареке, я не жалобщик! — обиженно ответил учитель.

Не расслышав, Карим придвинул к нему ухо.

— Я не жалобщик! — громче повторил Мелс.

— Правду говоришь... Ты не такой. Ты у нас настоящий умница, ты молодец! — сказал Карекен учителю, на этот раз с неподдельно искренним восхищением.

Хотя должность почтальона благополучно осталась, положенный оклад все же сократили. Салима теперь получает лишь половину той ставки, которая полагалась ее предшественнице.

По мнению Зайры, все заявления Мелса — пустая болтовня, а сохранения ставки почтальона добилась сама Салима. По-видимому, она же сошлась с начальством и на эти пол-оклада.

После того как ликвидировали бригаду и народ переехал вниз, все без исключения жители семи домов, оставшихся на месте прежнего аула, стали постоянными подписчиками газет и журналов, а сверх того, и преданными слушателями радио. Даже старик Карим, который в жизни своей не раскрывал ни одной газеты, а бумагу использовал лишь по нужде, и тот подписался на периодику. Получал он районную газету и журнал «Мода». Последний оказался ярким, красочным, завораживающим глаз изданием, сплошь заполненным фотографиями красивых девушек и парней. Отныне Карекен с нетерпением ожидал каждый свежий номер журнала, будто долгожданную встречу с близким родственником...

Организовала же все это и уговорила людей подписаться на периодику не кто иной, как Салима.

За почтальоном начальство закрепило коня, прозванного Гнедым Захаром. Говорят, эта кличка пристала к животному потому, что его в свое время приучил к седлу и долгие годы на нем ездил старик-кержак по имени Захар.

Оседлав спозаранку Гнедого Захара, Салима дважды в педелю отправляется в путь. Забрав в Мукуре почту, усталая и измученная долгой дорогой, возвращается в аул лишь в сумерках.

Этой зимой в поездку туда и обратно она запрягала Гнедого Захара в сани с резвым ходом, куда садилась, укутавшись в теплый тулуп и прижав к себе на всякий случай старое ружье шестнадцатого калибра, правда, патронов к нему не было.

В ненастные дни аулчане, бывает, остаются и без почты. Не так давно, в начале февраля, на протяжении двух недель без передышки буйствовал буран. Салима обе недели отсиживалась дома, а когда приехала наконец в Мукур, газет и журналов скопилось там с целую гору. В этом ворохе подписки был и один тоненький конвертик. Письмо аксакалу Кабдену от сына из Алма-Аты.

В тот же день к вечеру в доме Кабдена и Нуржамал-шешей* собрались люди. Расположились кружком, а потом учитель Мелс громко, вслух прочел всем только что полученное письмо. В нем сын Кабекена писал, что нынче ему не удалось поступить на учебу, но в будущем году он обязательно поступит, а пока работает на строительстве, возводит дома и неплохо зарабатывает. В конце он просил выслать ему переводом немного денег из средств, вырученных летом за продажу скота.

— Как же так, он ведь, негодник этакий, в своем письме, что осенью прислал, писал, будто бы поступил учиться?! — рассердился Кабекен.

— Да Бог с ней, с учебой, главное, наш жеребенок в порядке! — со слезами радости на глазах сказала Нуржа-мал-шешей.

— Наверное, постеснялся сразу сообщить, что не поступил, — предположила Салима.

— Боже мой, чего стесняться-то? И вообще, с чего это он отца с матерью стыдиться стал?

— Разве он не джигит — видно, гордость заела!

— Лучше бы вернулся, чем в чужом краю зависеть от посторонних людей.

— И почему они из аула бегут?.. — задумался Касиман, удивленно качая головой.