Свет и радость

Когда отчаянная идея фиктивных отношений превращается в настоящую любовь — получается восхитительная история праздничного обмана от Эли Розен.Мириам Броди в ужасе от мысли провести Хануку со своей шумной и навязчивой семьей в Чарлстоне.Профессиональный футболист Кэл Дюран с таким же энтузиазмом ожидает и собственное Рождество.После пары напитков в самолете домой двое незнакомцев решают объединиться и пройти праздники вместе, выдавая себя за пару. Но по мере праздничных приключений Мириам понимает, что ее чувства — вовсе не игра. Ой. Их ждет рождественское чудо… или праздничная катастрофа?

Для всех еврейских женщин, которые устали и мечтают просто посмотреть милый праздничный ромком.

Это для вас.

Если честно, перспектива слегка захмелеть в самолете по пути к родным звучит очень заманчиво.

Но я, всегда ответственная я, уже собираюсь вежливо отказаться от предложенного бортпроводницей напитка.

Пока рядом не раздается низкий голос:

— Если вы выпьете, выпью и я.

Мне кажется, что щеки вспыхнули только от его тембра. Я старательно избегала смотреть в его сторону: он сидит на сидении 1B, я — на 1A. Я была в полном восторге от неожиданного повышения класса, пока рядом не уселся самый красивый гигант на свете. Представьте себе рост, волосы и лучистую улыбку Джейсона Момоа, только в расстегнутой рубашке и темно-серых спортивных штанах. Красивые мужчины всегда похожи на солнце — на них опасно смотреть прямо, чтобы не обжечься.

Избегать взгляда было легко: я схватила свой ридер и снова ушла в книгу, которую читала. Да, мне правда интереснее выдуманные мужчины, чем настоящие — не судите строго.

До этого самого: если вы выпьете, выпью и я.

Теперь он смотрит на меня с явным интересом, подняв брови, и выражение у него слишком озорное для человека такого роста. Я невольно киваю. Он берет у стюардессы два бокала шампанского и один протягивает мне.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Простите, если решил за вас, — говорит он, и его улыбка слегка блекнет. Удивительно, как сильно мне хочется вернуть ее. — Я немного нервничаю, когда лечу. Подумал, что глоток алкоголя — неплохая идея. А пить одному в десять утра никто не хочет.

— Вы? — спрашиваю я.

— Что — я?

— Вы боитесь летать?

Он смеется и залпом осушает бокал.

— А почему нет?

— Не знаю, вы же… — я обвожу рукой всю его фигуру. — Ну… сами понимаете, как вы выглядите.

Его щеки тоже слегка розовеют — неожиданно для меня. Но он еще ближе наклоняется:

— И как же?

Устроим соревнование, кто быстрее покраснеет? Именно так я себя ощущаю, осознав, что только что намекнула: раз он красивый и накачанный, то не может чего-то бояться. Браво, Мириам, снова вставляешь обе ноги в рот разом.

— Вы думаете, если самолет начнет падать, я смогу… что, удержать его физически? — спрашивает он с очаровательной усмешкой.

— Дело не в этом, — торопливо говорю я. — Я просто решила, что раз вам меньше чего-то бояться по жизни, то и вообще вы боитесь меньше.

По его лицу пробегает тень.

— Может быть. Что-то физическое — да, с этим я справлюсь.

Я отпиваю немного шампанского — жидкая храбрость. Но странное дело: обычного волнения, которое накатывает, когда общаюсь с красивым мужчиной, нет. Его открытая улыбка дарит тепло, а не обжигает.

— Вы в Чарлстон зачем? — спрашиваю.

— Семейное Рождество, — коротко отвечает он, хотя до него еще больше недели. — А вы?

— То же, — киваю. — Только семейная Ханука.

Я морщусь.

— Не ждете с нетерпением?

— Хотели бы вы провести восемь вечеров подряд с семьей, где на всех хватает излишней любви, лишних подробностей и лишнего… всего, особенно в праздничные дни?

Он смеется так, что глаза почти исчезают, смех захватывает его всего, и от этого трудно поверить, что кто-то, увидев его только на фотографии, решил бы, будто он не улыбается вовсе.

— Звучит забавно, — говорит он.

— Если вам туда легко вписаться.

— А вам — нет?

Я качаю головой, но вижу, что он ждет продолжения. Обычно я не люблю делиться личным, но с ним почему-то хочется.

— Я ребенок-сюрприз, — объясняю. — Мои родители были в возрасте двадцати с лишним, когда родились сестры, а потом случайно зачали меня, когда маме было сорок четыре, а папе — сорок восемь. Годом раньше отец подарил маме черепаху, потому что на семнадцатую годовщину дарят что-то из ракушек. Черепаха должна была быть ее новым ребенком. Так что почти тридцать лет я соревнуюсь за внимание с черепахой и четырьмя шумными родственниками.

Он распахивает глаза, стараясь не рассмеяться, но это ему плохо удается.

— Как зовут черепаху? — спрашивает он.

— Шелз, — говорю я, и он сдается.

Его смех гремит на весь салон.

— Это моя реальная жизнь! — говорю я, пытаясь изобразить возмущение, но с той улыбкой, что он мне дарит, это абсолютно невозможно.

— Простите, — говорит он, выпрямившись и делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться. — Я отношусь к вам максимально серьезно. Чем вы занимаетесь?

— О, теперь вы пытаетесь увидеть во мне профессионала, а не довесок к черепахе? — Он снова задыхается от смеха, и я все-таки жалею его. — У меня своя компания, мы делаем перекусы, — говорю я и достаю один из сумки.