Инженер-полковник Дмитрий Соколов, выйдя из здания Артиллерийского управления, где как раз обсуждали конверсию военных заводов, был сметён этой волной. Его толкали, хлопали по плечу совершенно незнакомые люди с криками: «Мир! Брат! Кончилось!». Воздух был густ от запаха дешёвого табака, пота и какого-то всеобщего нервного возбуждения.

– Слышали? Землю дадут! Всем, кто воевал! – кричал молоденький солдатик, качавшийся на плечах товарищей.

– А помещики-то как? Они отдадут? – слышался из толпы скептический, хриплый голос.

– Царь приказал! Царь-батюшка своё слово держит! Он немца сломал, теперь за нас, мужиков, взялся!

Соколов прислушивался. В этом стихийном ликовании были семена будущих бурь. Огромная, пробудившаяся сила – многомиллионная крестьянская армия – возвращалась домой с одним вопросом на устах: «Где земля?». И с оружием в руках. И рядом с радостными криками о «царе-батюшке» уже слышался другой, глухой ропот: А если не дадут… тогда мы сами….

На углу Садовой он увидел группу хорошо одетых господ и дам. Они не ликовали. Они стояли кучкой, с мрачными, недовольными лицами, наблюдая за толпой. Один, с окладистой седой бородой и в дорогом сюртуке, что-то горячо доказывал, жестикулируя:

– Это безумие! Мир с немцами, этими душителями свободы! И теперь ещё землю мужикам отдадут! Куда катится Россия? В какую азиатчину?

Это был голос старой, либеральной и консервативной одновременно, элиты. Для них мир, не доведённый до полного разгрома Германии, был предательством союзников и идеалов. А земельная реформа – прямым посягательством на священное право собственности. Они чувствовали, что почва уходит у них из-под ног, и этот карнавал плебса был для них похоронным маршем по их миру.

Соколов отвернулся и пошёл дальше. Ему нужно было на Путиловский. Там тоже кипели страсти, но иного рода. Мир означал конец выгодным военным заказам. Скоро начнутся сокращения. И обещанная земля для рабочих, не воевавших на фронте, была пустым звуком. «Вот оно, начало, – думал он, пробираясь сквозь толпу. – Все ждали мира как манны небесной. А он, как граната, выдернул чеку. Теперь жди взрыва».

Часть II: Особняк на Английской набережной. Собрание Совета объединённого дворянства. 12 августа.

Если на улице царила стихия, то здесь всё было чинно, благородно и смертельно опасно. Высокие залы с позолотой, портреты предков в рыцарских доспехах и придворных мундирах, тихий шелест фраков и бальных платьев. Собрались цвет титулованного дворянства, крупнейшие землевладельцы центральных губерний. Воздух был пропитан запахом старины, дорогих сигар и леденящего страха.

Председательствовал князь Алексей Щербатов, немолодой, но исполненный достоинства сановник, чьи предки служили ещё Алексею Михайловичу.

– Господа, мы собрались в час величайшей для Отечества опасности, – начал он, и его бархатный басок звучал трагически. – Враг у ворот? Нет. Враг разбит. Но победитель, увы, обернулся против тех, кто всегда был его опорой – против нас. Проект указа о принудительном отчуждении частновладельческих земель с последующей передачей её… бывшим солдатам. – Он произнёс это слово с нескрываемым презрением. – Это не реформа. Это грабёж. Узаконенный грабёж под соусом царской милости.

В зале поднялся негодующий гул.

– Это безумие! – крикнул граф Бобринский, краснолицый владелец полтавских чернозёмов. – Я получу какие-то бумажки от казны вместо моих земель? Да они через год обесценятся! А земля… земля – это навсегда! Это основа государства!

– Государство, – холодно возразил молодой, но уже лысеющий князь Львов (из другой ветви, не будущий премьер), – основано на законе и справедливости. Царь, даровав обещание, вынужден его исполнять. Иначе армия, которая ещё не разошлась, взбунтуется. Вопрос в том, как сделать это с наименьшими для нас потерями.

– С потерями? – взорвался Щербатов. – Наши потери недопустимы! Мы должны апеллировать к Государю! Напомнить ему о долге перед теми, кто веками служил престолу! Он окружён проходимцами вроде этого генерала-палача Иванова и либеральными юристами! Надо дойти до него!

– А если он не услышит? – тихо спросила пожилая графиня, фамилию которой боялись произносить вслух. – Он ведь изменился. Он… железный. Он не тот мягкий Ники.

Наступила тягостная пауза. Все чувствовали эту перемену. Царь, которого они привыкли видеть слабым, зависимым от мнений, теперь был фигурой иного масштаба. Он выиграл войну, которую они проигрывали. Он сломал хребет внутренней смуте, которой они боялись. Его авторитет, основанный на крови и победе, был сейчас колоссален. Идти против него в лоб было самоубийством.