— Что с вами? — наконец не выдержал Николай. — Вы смотрите на меня, как на призрак.

Ольга, как старшая, взяла слово. Она отложила шитье.

— Папа, мы читали газеты. И слышали разговоры... от фрейлин, от офицеров охраны. Говорят, ты... ты стал очень строгим. Что в Петрограде аресты, что ты уволил министров, что ввели какие-то чрезвычайные законы...

— Мы не вмешиваемся в дела правления, это не по-нашему, — быстро добавила Татьяна, но её голос звучал не как голос дочери, а как голос официального лица. — Но мы волнуемся за тебя. Ты выглядишь... ужасно уставшим.

Анастасия, не выдержав, выпалила:

— А еще говорят, будто ты теперь как дедушка Александр Третий — железный! И что тебя все боятся! Правда?

Николай вздохнул. Даже здесь, в сердце его семьи, эхо его новой политики уже прозвучало.

— Страна в опасности, девочки. Война не кончается. В тылу — беспорядки. Если я не буду строгим, если не наведу порядок, то... то может случиться страшное. Всё, что я делаю, — для России. И для вас. Чтобы вы были в безопасности.

— Но аресты... — тихо начала Мария, всегда самая чувствительная к чужой боли. — Это же... это же страшно. Брать людей ночью...

— Тех, кто хочет разрушить страну изнутри, пока наши солдаты гибнут на фронте, — жестко парировал Николай, и в его голосе невольно прозвучали те же ноты, что и в Малахитовом зале. — Это не игра, Машенька. Это война. И на этой войне есть враги и внутри.

Он увидел, как все четыре пары глаз смотрят на него с испугом и недоумением. Он говорил с ними языком приказов, а не отца. Он попытался смягчить тон.

— Простите меня. Я... я действительно устал. И ношу сейчас очень тяжелую ношу. Но вы не должны бояться меня. Никогда. Вы — моё самое светлое. Моё отдохновение.

Ольга поднялась, подошла к нему и, нарушив этикет, опустилась на ковер у его ног, положив голову ему на колени, точно так же, как он сам делал это с Александрой.

— Мы не боимся тебя, папа. Мы боимся за тебя. Ты всё время один несешь эту ношу. Может, позволишь нам помочь? Хоть как-то? Мы можем больше работать в госпиталях, собирать пожертвования...

Николай погладил её светлые волосы. Его глаза наполнились слезами. Эти девочки, такие чистые, такие верные, росли в золотой клетке, но их сердца были на стороне добра. Как объяснить им, что добро сейчас требует зла? Что спасение может выглядеть как жестокость?

— Ваша помощь — это ваша любовь и ваши молитвы, — тихо сказал он. — И ваша вера в меня. Даже когда... даже когда вы будете слышать обо мне плохое. Помните, что я делаю это не из жестокости, а из... отчаяния. Из любви к вам.

Они просидели так молча несколько минут. Потом Анастасия, всегда ломающая напряженность, вдруг сказала:

— Папа, а ты всё ещё умеешь делать кораблики из бумаги? Как раньше?

Николай снова улыбнулся, на этот раз с облегчением.

— Наверное, ещё не разучился. Принеси бумагу, сорванец.

И следующий час император Всероссийский, только что подписавший указ о военно-полевых судах для спекулянтов, сидел на ковре в окружении дочерей и клеил из бумаги флотилию корабликов, которые потом они пускали в тазу с водой. Он смеялся их шуткам, восхищался их успехами в госпитальном деле, слушал их болтовню. Это был островок прежней жизни. Но даже здесь, в моменты смеха, он ловил на себе их взгляды — изучающие, полные тревоги. Они видели трещины в его маске. И боялись за того человека, что прятался за ней.

Часть III: Спальня императорской четы. Глубокой ночью.

Александра Фёдоровна уже легла. Она лежала на спине, руки сложены на груди, и смотрела в резной плафон люстры, слабо освещенной ночником. Она молилась про себя. Не теми красивыми, заученными молитвами из молитвослова, а отрывистыми, искренними словами, идущими из самой глубины души: «Господи, дай ему сил. Не дай ему сломаться. Сохрани его для нас. И прости мне, если моя поддержка толкает его на путь, который губит его душу...»

Дверь скрипнула. Николай вошел на цыпочках. Он думал, она спит. Он подошел к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды, стоял, опершись о мраморную столешницу, сгорбившись, как будто неся невидимый груз.

— Ники? — тихо позвала она.

Он вздрогнул.

— Ты не спишь. Прости, разбудил.

— Я не спала. Ждала тебя.

Он повернулся. В слабом свете его лицо казалось вырезанным из серого камня.

— Я был у Алексея. И с девочками.

— И?

— И они боятся. Не меня, а за меня. Алексей... он читал про Ивана Грозного. Он спросил, не становлюсь ли я другим. — Голос Николая сорвался. — Аликс, я видел в его глазах... он боится потерять отца. Не физически, а... того отца, которого знал. Он боится, что железный царь съест его папу.