Альфы — больше, быстрее, сильнее. Идеальные солдаты.

Омеги — их сирены, запускающие инстинкты.

И мы редки.

Наше существование стало искрой войны: альфа-банды поднимались, разрывая на части хрупкие остатки общества, едва начавшего выбираться из ядерной зимы.

Пока не пришёл Совет. Они сочли альф угрозой, а омег — её причиной.

«Контролируешь омег — контролируешь альф».

Популярная поговорка.

Теперь омег, родившихся в «приличных» семьях, регистрируют сразу после появления метки и обучают в государственных школах — выращивают, чтобы раздать стаям и удерживать шаткое равновесие власти.

А остальные?

Оказываются здесь. В этой дыре под названием Центр Перевоспитания.

— Ммм, неплохо для помоев, да? — спрашивает бета, причмокивая. — Тебе стоит поесть, Шесть Один Семь. Я видел тебя, когда тебя сюда притащили. Такие формы… всё на своих местах — как у омеги и должно быть. А сейчас? Ты превращаешься в симпатичную маленькую спичку.

Меня выворачивает от его слов. Он подходит ближе, дразняще болтая перед моим лицом бутербродом. Запах дешёвой переработанной «колбасы» и несвежего хлеба бьёт в нос — пустой желудок снова протестующе скручивает.

Я не дам этому садисту удовольствия.

Лучше сдохнуть с голоду.

— Всего один укус, — уговаривает он. — Один. И я уйду. Дам тебе наслаждаться своей дырой в одиночестве. Ну что скажешь?

Не удивительно, что он так старается. Его начальство наверняка давит: их главная цель — заставить меня есть с рук. Каждый другой охранник сдавался: угрозы не работали, голодание не работало. Они всегда сдаются раньше, чем я. Кидают на пол старые объедки — ровно столько, чтобы я не умерла — и начинают попытки снова.

Но суть не в том, чтобы я поела.

Суть в том, чтобы я поела из руки альфы. Только так — по правилам Совета — меня переведут из одиночки обратно в программу «Реабилитации».

Даже Главный Наставник хочет этого — наш «благодетель». Его финансирование зависит от способности сделать из таких, как я, «идеальные подарки» для стай. Одиночка — это наказание на пару дней, максимум неделю. Чтобы омега ценил «роскошную» жизнь этажом выше.

Я понятия не имею, сколько времени я здесь. Перестала считать после пяти месяцев. Считаю только охранников, которые сдались. Даже у бет есть пределы.

Этот продержался дольше остальных. Но ему, кажется, нравится видеть, как я страдаю. После того случая, когда я попыталась откусить ему член, когда он попытался засунуть его мне в рот… теперь это личное.

Меня пробивает горькая усмешка — и я опускаю взгляд на плитки. Когда-то я была наивной. Думала, что беты не так уж плохи. В лагере они занимались своим делом, не трогая нас — омег, — пока мы выращивали овощи и готовили еду в костре.

Но здесь… Здесь они не лучше альф.

Хуже, возможно — без оправдания в виде феромонов. Альфы похожи на животных. И когда собака кусает — винят хозяина, а не собаку.

Сапоги охранника останавливаются в шаге от меня. Пахнет потом и страхом. Он приседает, бутерброд — прямо у моего лица. Я вижу каждую крошку, жирные пятна, просачивающиеся через хлеб.

— Открывай, — приказывает он сладким, но мерзким тоном. — Ты кожа да кости, девочка. Надо набраться сил, когда найдут стаю, достаточно тупую, чтобы тебя взять.

У меня вспыхивают глаза. Как будто я позволю хоть одному альфе меня коснуться…

Он пользуется моментом — и тычет бутерброд мне в губы, давя на стиснутые зубы. Я отшатываюсь, рычу, сбивая его руку. Оставшийся комок падает на пол с влажным шлепком.

— Сука! — взрывается он и бьёт кулаком.

Кулак врезается мне прямо в живот, выбивая воздух из лёгких, я сгибаюсь, мир мерцает. Но я поднимаю голову, находя в себе силы ухмыльнуться.

Оно того стоило.

Он хватает меня за волосы, дёргая голову назад. Вторая рука взмывает — и кулак приходится по моей челюсти, взрываясь вспышкой боли. Я чувствую вкус крови и прикусываю язык. Я не моргаю и смотрю прямо в его уродливое лицо.

Он хватает упавший бутерброд и пытается запихнуть его мне в рот. Слюнявый, склизкий хлеб размазывается по лицу. Его грязные пальцы лезут внутрь. Слёзы подступают, но я их глотаю.

Не сегодня, ублюдок.

Я вгрызаюсь в его палец. Чувствую, как ломается кость. Он орёт, пытаясь вырваться, но я только сильнее сжимаю челюсть, пережёвывая мясо и сухожилия, пока палец не отделяется.

Он отшатывается, прижимая окровавленную руку к груди. Палец падает на пол с вязким стуком. Я сплёвываю кровь и ошмётки плоти, растягивая губы в звериной улыбке.

— Ну что, ты хотел, чтобы я поела с твоей руки. Надо было уточнять детали.

— Ебаная сука! — истерит он. — Я тебя убью!