Когда мысль о надвигающемся психическом расстройстве матери не заставляет ее сдвинуться с места, я прибегаю к логике.

— Нам нужно вернуться на Манхэттен. Мы и так задержались. Тебе пора возвращаться в школу. Все должно вернуться на круги своя.

— Но ты же забрала меня из школы.

Я резко останавливаюсь и смотрю на нее, сжимая в трясущихся руках свитер. Нервно сглатывая, я шепчу: — Что?

Стоя в дверном проеме в своем красивом бледно-голубом церковном платье и блестящих лакированных туфлях, Беа смотрит на меня с искренним недоумением и, возможно, с легким испугом.

— Ты сказала, что собираешься обучать меня на дому. Затем отправила письмо директору моей школы, в котором написала им, что я больше не вернусь.

Глухой стук, который я слышу, – это мой пульс, отдающийся в ушах. Во рту пересохло. Ноги подкашиваются.

Когда я ничего не отвечаю, Беа подсказывает: — На прошлой неделе ты отправила письмо. Помнишь?

— Письмо, — медленно повторяю я, надеясь, что, произнеся это слово вслух, я развею туман в голове и смогу понять, о чем она говорит.

Не помогло. Я по-прежнему в замешательстве.

А вот моя дочь начинает злиться.

Сверкая глазами, она подходит ближе, поджав губы в странной, взрослой манере.

— Я говорила тебе, что хочу остаться здесь с Кью и двоюродными бабушками, и ты согласилась и ответила, что мы переезжаем сюда. Ты сказала, что мне не нужно туда возвращаться!

Последнее предложение дочь выкрикивает высоким и пронзительным голосом. Она так же боится возвращаться на Манхэттен, как я боюсь оставаться в Солстисе, хотя я понятия не имею почему.

Я притягиваю ее к себе и крепко обнимаю.

— Милая, послушай меня. Я не знаю, что происходит, но нам нужно вернуться домой, хорошо? Мы не будем здесь жить. Мы не можем здесь оставаться. Пора уезжать.

Она отталкивает меня и пятится к двери. С глазами, полными слез, Беа обвиняет меня: — Тебе никогда не было дела до того, чего хочу я. Все всегда было ради тебя. Чего ты хочешь, где ты хочешь жить, что, по-твоему, хорошо для нас. Я больше не ребенок! Я не обязана делать то, что ты мне говоришь! И не обязана слушать тебя, когда ты ведешь себя как последняя стерва!

Ошеломленная, я смотрю на нее с открытым ртом.

Дочь никогда раньше так со мной не разговаривала. Никогда. Я даже не слышала, чтобы она повышала голос в гневе.

Ее лицо краснеет, губы сжимаются в тонкую линию, она разворачивается и выбегает из комнаты.

Я прислушиваюсь к звуку ее яростных шагов, спускающихся по лестнице, затем хлопает дверь, и в доме воцаряется глубокая, умиротворенная тишина.

Закрыв лицо руками, я шепчу: — Возьми себя в руки. Сначала собери свои вещи, потом собери ее вещи, потом найди дочь и отправляйся на вокзал. По одному делу за раз.

Измотанная и запыхавшаяся, я заканчиваю разбирать ящики и шкаф, запихивая все в беспорядке в чемодан и наспех его закрывая. Я повторяю этот процесс в комнате Беа, сгоняя белую кошку с кровати, чтобы проверить, не завалялись ли где-нибудь под одеялом носки или одежда. Закончив, спускаю все чемоданы вниз и оставляю их у входной двери.

Затем я отправляюсь на поиски дочери.

Я не нахожу ее на кухне.

Я не нахожу ее в гостиной.

Я не нахожу ее ни в одной из комнат на первом этаже, поэтому возвращаюсь наверх и ищу там. С каждой минутой моя паника нарастает.

В конце концов мне приходится признать, что Беа больше нет в доме.

Тетушек и Кью тоже нигде не видно.

Все исчезли.

Чувство надвигающейся беды, которое я испытала в церкви, снова охватывает меня, крепко сжимая своими липкими руками и опаляя зловонным дыханием. Я заставляю себя сохранять спокойствие и думать, хотя нервы кричат мне, что нужно действовать быстро.

Я выхожу на улицу, чтобы обыскать двор.

Рыжая лисица, сидящая на железной скамейке возле березовой рощи, наблюдает за тем, как я вбегаю в оранжерею и выхожу из нее, отчаянно зовя Беа. Когда она спрыгивает со скамейки и исчезает за живой изгородью, мелькая рыжим хвостом, это кажется знаком.

В моем сумбурном состоянии мне кажется, что лиса хочет, чтобы я последовала за ней.

За живой изгородью резко начинается лес. Я продираюсь сквозь заросли ежевики, пока не вижу узкую, едва различимую тропинку, усыпанную опавшими листьями и испещренную тенями от солнечного света, пробивающегося сквозь густой полог над головой. Переступая через гнилое бревно, увитое огромными черными грибами, я зову Беа.

Мой единственный ответ – карканье одинокого ворона.

Я углубляюсь в лес, дрожа от холодного ветра, который ледяными пальцами запускает свои щупальца в мои волосы. Отчаяние нарастает, и я снова и снова зову Беа, пока мой голос не начинает хрипеть.