Спать улеглась на свой небольшой диванчик, довольная, словно как кошка после каникул на складе зерна, полного мышей. Донельзя сытая и отчего-то счастливая. Завтра приготовлю лазанью, а на утро еще осталась пара кусочков тооорта. Много ли надо для радости в жизни? Привычно в окно от порыва ветра не то поскреблась, не то постучалась ветка яблони, словно желая крепкого сна.

Утро началось ни свет не заря с криков Алисы прямо мне в ухо.

— Вставай! Тебе там подарок привезли! Да вставай ты уже!

— Какой подарок? Ты о чем? Дай поспать, наверняка, жулики.

— От Карла Аристарховича, знаешь такого?

— Смутно знакомое словосочетание.

— За спасение Мазетты на водах. Это корабль? Шлюпка? Ты записалась помощником капитана? Или сразу в МЧС?

— Нет, я же тебе вчера говорила. Старик, в цилиндре, собачонка.

— Собачонка в цилиндре?

— Да нет же, этот, как его, Аристарх или Карл. А подарок-то хоть большой?

— По виду, похож на картину, запакован. Вставай, курьер заждался уже! Такой парень симпатичный и в костюме. Давай просыпайся, может, хоть познакомишь?

— Встаю.

Курьер, как курьер. А вот подарок меня впечатлил. Огромная плоская коробка, перевязанная тугим черным бантом с запиской на тисненой бумаге. Коротко и по существу.

" Прекрасной Милене в память о спасении Мазетты на водах. Карл Аристархович".

Почерк еще такой странный, витиеватый, будто бы писали пером. Тут линия толщиной с волосок, там пожирнее.

— Добрый день, Милена — это я.

— День и вправду прекрасен. Куда я могу поставить подарок для вас?

— Ставьте прямо тут и передайте Карлу Аристарховичу большое спасибо. Где расписаться?

— Что вы, к чему эти пустые формальности. Я его личный водитель, пустое. Он верит мне на слово. Приятного дня госпожа Милена.

— Еще раз спасибо.

Где-то в междумирье.

Комната напоминала собой один из кабинетов огромного пустующего особняка полного роскоши и позолоты. На прихотливо изогнутом кресле расположился старик в цилиндре, в кресле напротив, сжимая когтистой не то лапой, не то все же рукой в клоках шерсти, развалился курьер. Первым тишину нарушил старик.

— И все же в обличии собачки ты был симпатичней. А как она притиснула тебя к своей груди!

Хвост курьера дернулся по полу наподобие метелки и встал вертикально, отчего иллюзорная пыль посыпалась с него прямо в бокал с напитком янтарного цвета.

— Теперь мой виски испорчен. Так и не могу понять, зачем вам понадобилось открывать охоту в этом странном городишке.

— Летописи гласят, что капли черной крови перетекли именно сюда. В других мирах на такую кровь и своих охотников хватает. Конкуренция выше, Мазетта, значительно выше. А конкуренция нам ни к чему. Только нужная девица могла различить нас при свете дня. А эта еще и бросилась помогать нелепому старичку, — мужчина громко расхохотался, — подарок она приняла?

— Все как подобает, даже просила передать благодарность Карлу Аристарховичу.

— Дурацкое имя, сам знаю, не криви губы, но дам, порой, впечатляет.

— Не смею спорить, задумка удалась, главное, чтобы и дальше все шло гладко.

— Пойдет, еще ни разу не выходило так, чтоб закон мироздания был нарушен бесследно. Равновесие должно быть восстановлено ценой жизни. Как второе изделие, уже прошло обработку?

— Полностью, вот только я больше не готов становиться собачкой.

— А тебе и не придется. Покажешься в своём истинном виде, химера. Только платье наденешь, и платочек я потуже затяну.

— Смилуйтесь, только не это! Молю!

— Цыц! И не падай тут на колени, расплещешь еще свой виски. Идем.

Девушки

— Ну что там, что?

— Да я сама еще толком не вижу, рама какая-то, вроде. Погоди, сейчас дерну за второй край.

Бумага разорвалась со странным треском, и в тесной прихожей засверкало искрами зеркало в черной резной раме старинной работы. Вперед из него, будто рога, торчали два подсвечника с острыми иглами в центрах покатых чаш.

— Ничего себе. Антикварное оно, что ли? Откуда на тебя вообще свалился этот старик?

— Вроде чужое зеркало в доме — плохая примета? Или за него монетку надо отдать, не знаешь?

— Брось эти суеверия. Какое красивое, ты только потрогай резьбу. Свезло, так свезло. Мне бы эту собачку, я б ее еще и в носик поцеловала.

Темную, почти черную, если бы не ощущение пробивающегося изнутри света, раму странного зеркала образовывали две туго свившиеся змеи. Их ощеренные, словно в предвкушении броска, головы нависали сверху, глазами служили темно-синие вставки не то из каких-то камней, не то из стеклышек. Раму, эти крошечные чешуйки, выполненные неизвестным мастером, так и хотелось погладить. Понарошку испытать судьбу, сунув палец в пасть змее, потрогать гладкую поверхности глаз. Будто завороженная этим чудом, я накрыла ладонью бок одной из змеюк. Невероятный холод пронзил насквозь, но не заставил убрать руку, а скорее, наоборот, иррационально захотелось согреть несчастных рептилий, будто бы они были живыми.