— Снова продана, — бормочу я, прекрасно улавливая иронию.

История повторяется, как обычно. Мою мать купили и отправили отцу, как призовую племенную суку. А теперь я: передана от отца к Монти, а теперь — тому ублюдку, которому меня продали Призраки.

Из рук в руки.

Обычное дело для жизни омеги. В тот момент, когда эта опознавательная метка сущности появилась на моем правом бедре — необычное место для её появления, но всё равно это явно была метка омеги, — моя судьба была предрешена так же, как и судьба моей матери.

Мне должно быть не всё равно. Я должна быть в ужасе.

Вместо этого на меня навалилось странное оцепенение, притупляющее всё до далекой ноющей боли, и дело не только в моем физическом теле. Дело не в том, что я думаю, будто тот, кто меня купил, не может быть хуже Монти. Я не настолько наивна.

Всегда может быть хуже.

Всегда.

Но без Азраэля…

Грудь болезненно сжимается при мысли о нем.

Мой альфа. Мой защитник.

Нет… не мой. Он даже не сказал мне, что у него есть брат. Брат, который принадлежит к Призракам — самой печально известной стае альф-спецназовцев в Райнмихе. Другого объяснения их сходству нет, разве что тот, кого я встретила пару дней назад, не такой накаченный.

Четыре года, а я, похоже, до сих пор толком его не знаю. Нет, совсем не мой.

Но девушке ведь можно помечтать?

Вероятность того, что я больше никогда его не увижу — что эта тесная, сырая комната лишь первая остановка в путешествии, уводящем меня всё дальше и дальше от него, — грозит разрушить то хрупкое самообладание, за которое я цепляюсь.

Я закрываю глаза, впиваясь заостренными ногтями в ладони, пока не чувствую, как на поверхности выступает кровь. Это всё, до чего я могу дотянуться. Я медленно, ровно выдыхаю, пока туман рассеивается, и мир сужается до этих пяти маленьких точек боли.

— Слезы ничего не изменят, милита.

Голос мамы эхом отдается от сырых каменных стен так отчетливо, словно она здесь; её вриссийский акцент звучит мягко и успокаивающе.

Отец не разрешал ей говорить на родном языке дома, но она позаботилась о том, чтобы я всё равно его выучила. Каждый синяк и отметина на её гладкой коже были доказательством её настойчивого желания, чтобы дочь сохранила связь с миром, из которого её вырвали, когда ей едва исполнилось шестнадцать.

Везде, кроме её прекрасного лица.

Никогда по лицу.

Мы так похожи. Я унаследовала её длинные серебристые волосы, волнами спадающие по спине. Её фиалковые глаза, полные губы, лицо в форме сердца. Иногда, если достаточно долго смотреть в зеркало и расфокусировать взгляд, я могу притвориться, что это она смотрит на меня. А иногда, если смотреть на неё слишком долго, появляется другое лицо.

Лицо монстра.

Наверное, это справедливо — быть преследуемой и дьяволом, и ангелом.

Раньше я просыпалась с криком, в ужасе от этих железных когтей, сжимающих моё мягкое тело, от его челюстей, полных сверкающих острых как бритва зубов, разверзающихся, чтобы пожрать меня, от длинного, змеящегося языка.

А сейчас? Если я не смогу сбежать, если больше никогда не увижу Азраэля… по крайней мере, я знаю, что конец близок. Без защиты Азраэля монстр, который постоянно снится мне в кошмарах, в конце концов найдет меня. Он где-то там, даже сейчас, охотится на меня. Я чувствую его приближение костями.

Если повезет, в процессе он прикончит и моих новых тюремщиков.

Скрип далекой двери вырывает меня из мрачных мыслей. Стук тяжелых сапог эхом разносится по длинному коридору, становясь громче с каждой секундой. Мои мышцы непроизвольно напрягаются: инстинкт «бей или беги» срабатывает, несмотря на вялую реакцию тела.

В маленьком окошке двери камеры появляется лицо. В шрамах. Альфа. Женщина. Но пол не имеет значения. Все альфы одинаковы.

Все, кроме того единственного, которого я, возможно, больше никогда не увижу.

Замок щелкает, и дверь распахивается. Мне удается отползти назад на койке: конечности наконец слушаются достаточно, чтобы создать хоть какую-то дистанцию между нами. Этого совершенно недостаточно.

Альфа входит размашистым шагом, держа в руках металлический поднос. На ней потрепанный черный кожаный плащ, полами касающийся ботинок со стальными носами; кожа местами выцвела, словно кто-то годами пытался вывести с неё пятна отбеливателем. И преуспел, но какой ценой?

— Так-так-так, — тянет альфа. — Если это не спящая красавица, которая выглядит такой бодрой и свеженькой.

Я сверлю её взглядом, желая прожечь дыры в её лице. И, судя по рваным шрамам, тянущимся от уголков ухмыляющихся губ до самых ушей, кто-то другой уже предпринял весьма достойную попытку это сделать. От запаха помоев на подносе мой пустой желудок скручивает еще сильнее, чем от её ужасного запаха альфы.

Жженое моторное масло.

Как вообще человек может иметь такой запах?