Отец Дмитрий гордо повёл рукой, охватывая улицы, дома, сады за крепкими заборами… Словно был здесь хозяином всему. Хорошо, когда человеку есть чем гордиться: своими детьми и внуками, прихожанами грининской церкви, чистенькими улочками, ухоженными садами, любящими дочерями и любимыми внуками… мокрыми насквозь. А чем гордиться ей, Вере?

– Дима, отбери у них шланг. Они вымокли все, заболеют ведь. Ветрено сегодня.

– Маша в окно увидит, разгонит их. Пусть пока порадуются. Вон как весело им! А ты говоришь, отбери… Ты с чем приехала-то, Вера? Какую тяжесть с души снять не можешь? Расскажи. Вместе будем думать…

Чай в чашках давно остыл, Мария тактично ушла в комнаты, оставив мужа вдвоём с гостьей. Верина жизнь была рассказана в деталях, вычерпана до донышка, а отец Дмитрий молчал. Наконец проговорил со вздохом:

– Отпусти её, Вера. Она взрослая уже. Отпусти.

– Да какое – отпусти?! Она чего удумала-то? В Москву уехала и в университет поступила, в медицинский. А там учиться шесть лет! Как она одна будет… Она ж больная. А ей кажется, что здоровая. Не волнуйтесь за меня, говорит. Я, говорит, справлюсь. Справится она или нет, вилами на воде написано, а я все шесть лет изводиться по ней буду.

– А сейчас не изводишься? Так бывает, Верочка. Радостно взваливаешь на плечи ношу, которую не по силам нести. А сбросить уже нельзя. Говоришь, больная? А она в медицинский Университет поступила, в московский. И это после осташковской средней школы! Туда не то что больной, туда не всякий здоровый поступит. И ЕГЭ не всякий пересдаст через три года после школы. Для этого воля нужна, усердие и каждодневный труд. Гордитесь внучкой. Ведь это вы её такой воспитали.

– Димка, а ты всё такой же. Не переговорить тебя и не переспорить.

– Не переспорить, – согласился отец Дмитрий, хитровато прищурившись. – А потому что я прав, а ты не права. Ношу свою вы с Иваном несли достойно, теперь пусть ваша воспитанница сама её несёт. А вы подстрахуете, если вдруг уронит. – Улыбка превратила седобородого мужчину в четырнадцатилетнего мальчишку, с которым Вера поцеловалась впервые в жизни.

На прощанье она крепко обняла бывшего друга.

Разве друзья бывают – бывшими?

Глава 19. Университет

Конец августа выдался погожим и солнечным. Город, в котором Арина выросла, прощался с ней, отдавая последнее тепло, и просил не забывать. «Не забуду, – пообещала Арина».

Из Осташкова она уехала без сожалений, оставив там своё прошлое. Оставив Весчесловых, которые от неё устали, а сказать об этом не позволяла любовь, которую старики питали к Арине. Она об этом знала. И любила их, как не любила даже свою мать, о которой не вспоминала. Мать только требовала и ругала за ошибки, а опекуны ничего не требовали, были с ней в самые горькие дни, не упрекали за дурные поступки, хвалили за успехи, огорчались её горестям и радовались её радости.

Семь лет Арина была для них счастьем. Светом в окошке, как говорила бабушка Вера. А теперь она выросла и мешала им – быть счастливыми и жить спокойно, без треволнений, которые не полезны обоим.

На московском главпочтамте Арину ждал денежный перевод, от которого она пробовала отказаться, но с дедушкой разве поспоришь? – «На первое время тебе хватит, а не хватит, ещё пришлём».

В Москву она уехала налегке, в спортивной сумке пара футболок и свитеров, любимое вишнёвое «вечернее» платье, туфли, босоножки, ветровка и леггинсы. А ещё антидепрессанты и нормотимики, которые в Москве то ли купишь, то ли нет – по рецепту с печатью осташковской клиники. Таблетки заняли в сумке солидный объём, но Арина не протестовала. Зимних вещей с собой не взяла: куртку купит в Москве, а шубку заберёт, когда приедет на Новый год.

Студентка Первого Московского государственного медицинского университета имени И. М. Сеченова – это звучало гордо. Впереди пять с половиной лет учёбы, тридцать шесть экзаменов и двадцать пять зачётов. А на первом курсе экзаменов всего два: общая и биоорганическая химия. Кроме профильных предметов первокурсникам полагалось научиться читать и писать на латыни (и при этом не забыть английский с русским), познакомиться с высшей математикой и методами математической статистики, и решать задачи по биологической физике.

Аринина каллиграфическая латынь приводила преподавателей в восторг, как и блестящее знание физики и математики.

Первый курс чем-то напоминал школу: письменные работы по пройденному материалу, устные опросы по журналу, лабораторные, контрольные… Группы были небольшими, по десять человек, опросить за урок успевали всех, и приходилось учиться «не на жизнь, а на смерть».

Арина чувствовала себя как рыба в воде: Вечеслов учил её всему, игнорируя заявления, что высшая математика в таком объёме ей не нужна, а физика тем более. И теперь она знала и умела гораздо больше своих одногруппников. «Невелика птица, да коготок востёр» – сказал про неё староста группы Серёжа Лемехов.