Я отпускаю тебя, Из.

Лети, падай.

Осталось только зафиксировать время падения. Время полёта.

Который час, сердце моё?

– …Ух ты черт! – раздался где-то вдалеке голос Папито. – Уже полдевятого! Ну и дали мы гари! Сворачиваемся, ребятишки! Анюта?

– Я здесь, пап! – бодро крикнула я. – Уже иду!

Прощай, Изабо.

– …Слишком экстремально. Это, конечно, твой свободный выбор, – осторожно говорит Ма.

Я так и чувствую, как внутри себя она замерла «солдатиком» и вытянула руки по швам – лишь бы не задеть меня. Ничем не ущемить мой свободный выбор.

– А тебе нравится, дорогой?

– Ну… Имеет право на существование – Папито дипломатичен даже больше, чем обычно. – Почему нет?

– Просто хотелось бы узнать… – Каким бы ни был «солдатик», он все равно мечтает стать генералом от психоаналитики. – Почему именно этот цвет? Черный?

– Просто так. – Я пожимаю плечами. – Захотела покрасить волосы – и покрасила.

– По-моему, твой естественный цвет не так уж плох. Редкий каштановый оттенок…

– Редкий? Не смеши, Ма.

– А… что говорит Настя Котовщикова?

С Котовщиковой мы больше не друзья, гори в аду, Котовщикова! ???

Гори в аду! После того, как ты сдала мои мотобайки с ружьями «Кригхофф» нескольким мудакам, а те – раззвонили о недописанном романе по всему классу. Кое-кто из мудаков даже распечатал отдельные куски, где упоминались марихуана и кокаин. Почему это до сих пор не дошло до классной – непонятно. Но наверняка когда-нибудь дойдет и Ма снова придется лететь в школу и тушить пожар.

Теперь меня дразнят писакой.

И это – самое невинное из определений.

– Котовщиковой нравится. – Я лаконична.

– Не знаю… В этом есть что-то тревожаще-субкультурное.

– Ну, и с каких пор ты против субкультуры как проявления индивидуальности, Ма?

– Нисколько не против. – Ма делает круглые глаза. – Скажи, Анюта… Ты… эмо?

– Что? – Теперь уже я округляю глаза. – Эмо?

– Ну, да… Или как это называется?

– Успокойся. Я не эмо и даже не фотографирую свое отражение в зеркале. И вообще… Эмо как субкультура уже не актуально. Лет пять как. Я просто покрасила волосы. Это эксперимент. Вот и всё.

Единственный, у кого мой новый облик не вызывает вопросов, – урод Старостин.

Враги и друзья – это одни и те же люди.

Кто это сказал? Я не помню.

Мы с уродом сидим в «Макдоналдсе» – друг напротив друга.

– Посмотри на меня, – говорю я.

– Я смотрю.

Он мог бы не произносить этого. Его глаза преследуют меня повсюду. На переменах, на уроках и после уроков. Когда бы я ни обернулась, я натыкаюсь на его взгляд. Я не знаю, как давно это началось. Может, это и не заканчивалось никогда – даже в те времена, когда он разбил мне нос. Тогда урод Старостин легко шел на сближение, вторгаясь в мое личное пространство: в основном чтобы взорвать его, наводнить страхом, посеять панику. Теперь Старостин не приближается больше чем на три метра.

Или на два.

Этого расстояния достаточно, чтобы рассмотреть его: надо же, уроды тоже меняются. У него синие растерянные глаза (а какие были раньше?), смешно торчащие в разные стороны темные волосы (а какие были раньше?), прямой нос (а раньше у него был нос или нет?), четко очерченные припухлые губы и ямочка на подбородке. И еще одна – на щеке: она вылезает из укрытия только тогда, когда урод Старостин улыбается.

Долгое время я не подозреваю о ее существовании.