– Ничего. Просто мимо проходила.

– Подслушивать разговоры не очень-то красиво. Тем более – взрослые разговоры.

– Я уже сама взрослая, – с некоторых пор отвечаю я.

– Иди к себе, Анюта.

Вообще-то, я шла на кухню, сварганить себе бутерброд с сыром. Таким же скучным, как и взрослые разговоры моих родителей. А все потому, что они совсем не знают того, о ком говорят. Судят Изабо по себе. Вот и всплывает всякая фигня насчет денег и богатых мужчин, которых Изабо могла бы раздеть до трусов, если бы захотела.

Смешно слушать такие бредни. Но я не смеюсь – чтобы ненароком не выдать тайну. Она состоит в том, что мы с Изабо – друзья.

Упс.

Вот я и написала это – мы друзья. Не такие, как с Котовщиковой (Котовщикова оказалась сволочью ???) – настоящие.

Я могу помнить об этом всю оставшуюся жизнь. А могу навсегда забыть. Но мы – друзья. И мы – настоящие. Все получилось само собой, почти три года назад, когда мне исполнилось тринадцать и Папито с Ма подарили мне мой первый айфон. 5S – и я в одно мгновение на целый корпус обошла Котовщикову, которая юзала всего лишь простую пятерку. А спустя несколько месяцев на мой все еще не потерянный, не залитый колой и не утопленный в унитазе телефон позвонили.

Это была Изабо.

– Привет, – сказало Изабо. – У тебя вроде день рождения?

Впрочем, в тот момент я еще понятия не имела, что это – Изабо, хотя голос показался мне знакомым, смутно знакомым; я точно знала, что слышала его. Такие голоса не забываются, они врезаются в память, как веревка в шею повешенного, – спасения от них нет. Они проникают даже не в сердце – в кости. И медленно разрушают их изнутри, превращая в желе. Мозги тоже становятся студенистыми, да. Весь процесс занимает секунд пятнадцать.

Анечко уложилась в три.

– Вообще-то, он давно прошел, – прошептала я. – А с кем я говорю?

– Да. Представиться не помешает. Изабо.

Ух ты.

Да, именно так я и подумала тогда – «ух ты». До этого «ух ты» мы виделись лишь несколько раз – у Ба на семейных праздниках и еще один раз на шашлыках, которые устраивал дядя Витя. И еще один – в Мариинке, на балете «Сильфида» (родаки вдруг решили, что пора приобщить дочь к высокому искусству). Мы устроились в партере, а дядя Витя с Изабо – в директорской ложе. То есть это потом я узнала, что ложа директорская – от Ма. Я заметила их первая и начала дергать Ма, тыкать пальцем в дурацкую ложу, где сидела Изабо.

Как птица в клетке.

– Печально, – сказала Ма в антракте, глядя в пространство.

– Что именно? – удивился Папито.

– Мы сидим где-то на выселках, а братец Виктор – в директорской ложе. Это все, что нужно знать о твоей семье.

– По-моему, мы сидим в партере. На хороших местах…

– Не прикидывайся дурачком. Ты ведь понял, что я имею в виду.

– Ты раздуваешь скандал на пустом месте, дорогая.

– Он делает все, чтобы унизить тебя. Он и твоя мать.

– У них тоже непростые отношения. Если это тебя утешит.

– Меня бы утешило совсем другое. Уважение со стороны твоих родственников, хотя бы минимальное. А они вынуждают меня чувствовать себя самозванкой, занявшей чужое место. Выскочкой. Парвеню.

– Если наша семья так уж плоха… Зачем тебе ее уважение, Соня? Это – вне логики.

Вне логики. Точно.

На второе отделение Изабо не осталась – упорхнула. Наверное, ей не очень понравилась клетка, и балет заодно. Ма тоже выглядела недовольной – но совсем по другому поводу. Клан, к которому – по явному недоразумению – принадлежал Папито, отравлял ей жизнь самим фактом существования.

Они ссорились и после спектакля, в машине. То есть – ссорилась Ма, а Папито лишь вставлял умиротворяющие фразы – гладкие, как морские камни-голыши. А я сидела в наушниках на заднем сиденье и делала вид, что слушаю Plumb. О, я великий конспиратор! Никто и никогда не узнает, что я думаю на самом деле, – если я сама этого не захочу.

– Не уважая меня, они высказывают неуважение тебе, дорогой мой. Дают понять, что наш брак – ошибка.

– Все совсем не так! Ты преувеличиваешь…

– Преуменьшаю. Я только и делаю, что преуменьшаю! Твою зависимость от родственничков…

– Нет никакой зависимости.

– Есть! Ты сам этого не замечаешь. Вот и сейчас – назвал ту семью «нашей». Хотя у тебя уже пятнадцать лет своя собственная семья. А ты все никак не можешь отлепиться от матери.