— Почтенная женщина? — повторила Бэйби. — Как бы не так! Мерзкая ведьма и воровка, вот ты кто! Убирайся отсюда, потаскуха! — прибавила она, поворачиваясь прямо к Норне. — Вон из честного дома, или я не я буду, если не пройдусь по тебе вальком!

Норна бросила на нее взгляд, полный величайшего презрения, затем повернулась к окну и стала внимательно всматриваться в небо. Тем временем старая служанка Тронда, подкравшись как можно ближе к своей хозяйке, принялась умолять ее, во имя всего, что только дорого сердцу мужчины или женщины, не сердить Норну из Фитфул-Хэда:

— Ведь у вас, в вашей шотландской стороне, и не водится-то таких колдуний! Да ведь ей ничего не стоит пронестись верхом на той вон туче, все равно как кому другому — на простом пони!

— Ну, а все-таки доживу до того, что своими глазами увижу, как она пронесется на облаке дыма от смоляной бочки, и это будет самый для нее подходящий скакун!

Норна снова взглянула на взбешенную миссис Бэйби Йеллоули с тем неизъяснимым пренебрежением, которое так хорошо выражали ее надменные черты, и ближе подошла к окну, выходившему на северо-запад, откуда, казалось, в эту минуту дул ветер; некоторое время она стояла, скрестив руки и глядя на свинцовое небо, по которому неслись темные косматые тучи. Порой буря затихала на несколько томительных и мрачных мгновений, чтобы затем разразиться с новой силой.

Норна наблюдала борьбу стихий как нечто хорошо ей знакомое; однако к строгому спокойствию ее черт вместе с сознанием собственной ответственности примешивался некоторый оттенок тревоги — так чародей смотрит на духа, которого сам же вызвал: он знает, как снова подчинить его своей воле, но сейчас тот все еще являет обличье, страшное для существа из плоти и крови. Тем временем остальные вели себя по-разному, каждый — в зависимости от собственных ощущений: Мордонт, хотя прекрасно понимал грозившую всем опасность, испытывал скорее любопытство, чем страх. Он слыхал, что Норна будто бы обладала властью над стихиями, и теперь лишь ожидал случая лично убедиться, так ли это в действительности. Триптолемус Йеллоули стоял, пораженный тем, что намного превосходило пределы его понимания, и, если говорить правду, почтенный агроном чувствовал скорее страх, чем любопытство. Сестрица его, видимо, нисколько не интересовалась поведением Норны, хотя трудно сказать, гнев или страх отражались в пронзительном взгляде ее глаз и плотно сжатых губах. Разносчик и старая Тронда, уверенные, что дом не рухнет, пока грозная Норна находится под его кровлей, были готовы броситься вон в то же мгновение, что и она.

Некоторое время Норна, не двигаясь и не произнося ни слова, смотрела на небо. Вдруг она медленным и торжественным движением протянула свой посох из черного дуба к той части небосвода, откуда неслись самые яростные порывы ветра, и в минуту его крайнего неистовства запела норвежское заклинание, до сих пор сохранившееся на острове Унст под названием «Песня Рейм-кеннара», хотя многие называют ее «Песней бури».

В следующих строках дается вольный перевод этой песни, ибо невозможно дословно передать множество эллиптических и метафорических выражений, свойственных древней скандинавской поэзии:

Грозный орел далекого северо-запада,

Ты, несущий в когтях громовые стрелы,

Ты, чьи шумные крылья вздымают седой океан,

Ты губишь стада, ты гонишь по воле своей корабли,

Разрушаешь высокие башни,

Но сквозь злобные крики свои,

Сквозь шум своих крыльев раскрытых,

Хотя крик твой подобен воплям умирающего народа,

Хотя шум твоих крыльев подобен грохоту тысячи волн,

Ты, гневный и быстрый, должен услышать

Голос Рейм-кеннара.

На пути своем встретил ты сосны Тронхейма,

И легли их темно-зеленые кроны возле вывороченных корней.

На пути ты встретил скитальца морей,

Стройный и крепкий корабль пирата, -

И, покорный тебе, спустил он свой марсель,

Которого не спускал в боях с королевской армадой.

На пути своем встретил ты башню, одетую облаками,

Необоримый оплот когда-то могучих ярлов, -

И камни ее зубцов

Легли вблизи очага, там, где прежде шумели гости.

Но и ты смиришься, гордый тучегонитель,

Услышав голос Рейм-кеннара.

Есть стихи, от которых в лесу остановится вдруг олень,

Хоть темные псы за ним, по следу его несутся.

Есть стихи, от которых ястреб в полете замрет,

Как сокол, в путах ножных, в клобучке.

Послушный внезапному свисту хозяина.

Ты же смеешься над криками утопающих моряков,

Над треском падающих деревьев,

Над стонами жалкой, припавшей к земле толпы,

Когда рушатся своды храма во время молитвы,

Но есть слова, которым и ты должен внимать,

Если пропеты они Рейм-кеннаром.

Много зла причинил ты на море:

Вдовы ломают руки на его берегах,