Он скинул с правой ноги кожаную туфлю (или низкий башмак), встал в боевую позицию, обнажил свой меч и, оглядевшись вокруг, как бы собираясь с силами, трижды низко поклонился остролисту и трижды источнику, а затем произнес громким голосом следующие стихи:

Трижды в роще молю: «Отзовись!»

Там, где песня ручья прозвенела!

Я прошу тебя: «Пробудись,

Белая дева из Эвенела!»

Полдень… На озере волны зажглись…

Полдень… Гора от лучей заалела…

Я прошу, прошу, пробудись,

Белая дева из Эвенела!

Едва он произнес эти строфы, как в трех шагах от Хэлберта Глендининга возникла женская фигура в белом одеяний.

Наверно, испугался ты,

Увидев женщины черты

Необычайной красоты.

ГЛАВА XII

Таится что-то в древнем суеверье,

Загадочно пленяющее пас.

Ручей, что тысячью хрустальных брызг

Пробился из скалы уединенной

В таинственную тишь, считаться может

Приютом существа, что чистотою

И вещей властью превосходит нас. Старинная пьеса

Как сказано было в конце предыдущей главы, едва успел молодой Хэлберт Глендининг произнести слова таинственного заклинания, как в двух ярдах перед ним предстало видение в образе прекрасной женщины в белом. Ужас, объявший его, взял верх над его природной храбростью и над твердой решимостью не испугаться в третий раз того духа, которого он уже лицезрел дважды. Ведь человеку невольно становится не по себе от сознания, что он находится в присутствии существа, по облику ему подобного, но по своей природе и стремлениям столь чуждого, что он не может ни понять его намерения, ни предугадать его действия.

Хэлберт стоял молча, с трудом переводя дыхание. Волосы у него поднялись дыбом, рот был открыт и взор неподвижен. И единственным доказательством его прежней решимости оставался застывший в его руке меч, направленный в сторону видения. Наконец Белая дама (так мы будем называть это существо) голосом несказанно прекрасным начала напевать (или даже скорее петь) следующие стихи:

Зачем, о смуглый мальчик, меня ты призываешь?

Зачем сюда пришел ты, иль страха ты не знаешь?

Кто хочет с нами знаться, не должен сам дрожать,

Ни трус, ни грубый олух не смогут нас понять!

Тот ветер, что примчал меня, в Египет возвратится,

И облако со мною в Аравию умчится…

Уж облако отплыло, вздыхает ветерок:

Закатный час уж близок, а путь еще далек.

Изумление, охватившее Хэлберта, уступило место решимости, и он смог кое-как произнести дрожащим голосом:

— Именем бога заклинаю тебя, кто ты?

Ответ прозвучал в иной мелодии и в другом ритме:

Кто я — не могу сказать,

Кто я — ты не должен знать!

То ли с неба, то ль из ада,

То ли горе, то ль отрада,

Я все то, что бы могло

Дать тебе добро иль зло.

Ни создание земное,

Ни видение ночное,

В тьме полей, над мглой болот

Я свершаю свой полет.

От волшебного потока

Вихрь несет меня далеко…

Зыблется в душе моей

Отблеск всех людских страстей;

И во мне их душ движенье,

Как в зеркальном отраженье.

Зыбким призрачным лучом

Мчусь я меж добром и злом.

Счастьем неземным владея:

Век наш в десять раз длиннее.

Род людской счастливей нас,

Нет надежд нам в смертный час:

Им настанет пробужденье,

Нам — навек уничтоженье.

Вот что я могу сказать,

Вот что можешь ты узнать.

Белая дама остановилась, как бы выжидая ответа. Но пока Хэлберт медлил, не зная, как начать, видение стало постепенно блекнуть, становясь все более и более бестелесным. Правильно угадав в этом признак его скорого исчезновения, Хэлберт принудил себя наконец выговорить: