?А потом я совершила глупость. И подлость.
?И моя деревня превратилась в проклято место.
?Вместо озера — болото. Вместо молодости — дряхлость, которая никогда не оборвется смертью. Вместо любящих людей — он. Тот, что превратил нас в живых мертвецов без права на перерождение.
Пролог
Мне всегда казалось, что старость никогда не наступит. Что мои длинные русые волосы не начнут седеть и висеть патлами, оставаясь на одежде и руках вылезшими клоками. Что мои глаза никогда не потеряют своего яркого цвета, а лицо не тронут морщины. Теперь же мне тошно смотреть на себя. Старческие пальцы, скрюченные артритом, еле удерживают в руке маленькое зеркальце со сколом в правом углу. Плохая примета — смотреть в разбитое зеркало, но… Самое страшное что только могло случиться — уже произошло. И я теперь навеки заточена в этом больном и немощном теле без права на перерождение.
— Милая моя, маленькая моя Лиззи, — он вошел почти неслышно и теперь стоит за моей спиной, перебирая пальцами тонкие прядки волос, — ты опять плохо себя ведешь?
И тут он снова, как и многие годы до этого, слегка сдавливает шею, зная, какую боль это причиняет мне. Я молчу, опустив взгляд в пол. И только глаза начинают слезиться — то ли от боли, то ли от бессильной ярости, то ли просто от старости.
— Не делай вид, что ты меня не слышишь. Тело твое не настолько труха, уж мне ли не знать.
Я чувствую, как его злой шепот дыханием касается моего уха. От отвращения и страха мурашки бегут по коже, поднимая волоски на затылке. Мне хочется сжаться в маленький комочек и закатиться за старую русскую печку, что стоит в углу и с жалостью пялится на нас своим черным чревом. Ей-то не страшно.
— Чтобы через час обед стоял на столе, маленькая Лиззи. Докажи, что ты не зря живешь, иначе… — он ухмыляется и проводит большим пальцем поперек горла. Я судорожно сглатываю и киваю, чувствуя, как от резкого движения начинает кружиться голова.
Гулко хлопает деревянная рассохшаяся дверь. Она, как и все в этой деревне, находится на грани жизни и смерти. И все никак не может помереть. Как и мы.
Старый деревянный дом, теперь больше похожий на сарай, остается единственным, что напоминает мне о прошлой жизни. Той жизни, в которой не было места нескончаемой старости, больным суставам и ледяным пальцам на моей шее. Жизни, которая была до него.
Я как сейчас помню тот летний прохладный вечер, когда Дарен появился в деревне. Легкий ветерок колыхал занавески на открытом окне. Смеркалось. Отец возвращался с охоты, а я не успевала приготовить ужин. Каша подгорела в чугунке, тесто на хлеб не подошло, а остатки зайчатины я доела еще в обед. И потому ждала трепки. Наверно. Иначе почему я помню каждую мелочь?
— Вета, отчего отца не встречаешь? — раздался у ворот гулкий отцовский бас. Я быстро натянула передник и потянулась за ухватом, старательно делая вид, что занята работой, а не провела весь день на озере за околицей. За околицу ходить запрещалось, но кто будет слушать отца? Тем более летом, когда озеро так и манит чистой водой.
— Вета! — снова окрик.
Рука неловко дернулась и разжалась. Ухват выпал из ладони вместе с чугунком. Теперь даже горелой каши нет… И тогда я повернулась на голос отца, отчаянно желая спрятаться на полатях под периной.
Отец был не один. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо незнакомца: бледная кожа, голубые водянистые глаза и россыпь веснушек. Сразу видно человека, который не привык к работе. Вряд ли он хоть раз бывал в поле. Очередной проезжий?
— Вета, накрой на стол, у нас гости, — произнес отец, словно не обращая внимания на размазанную по полу горелую кашу.
Что мне оставалось делать? Я низко поклонилась незнакомцу, что еще не произнес ни слова, и, подхватив подол юбки, чтобы не запачкать, отправилась в подпол за тряпкой и медовухой. Раз кормить нечем, так хоть напою, может, отец и сжалится.
Отца я любила, но побаивалась. Ему было далеко до сказочного батюшки, готового привезти из дальних стран аленький цветочек или перо сокола. Он скорее бы надавал поручений и отхлестал хворостиной, не успей я их выполнить до его возвращения. Но и на похвалу отец не скупился, да и жизнь моя была слаще, чем у многих. В поле я не трудилась, тяжелой работы не знала. Даже воду колодезную до дому за меня на плечах таскал соседский парнишка, а уж приготовить кашу да дом убрать — не трудна забота.
Прижав к груди кувшин с медовухой и рассовав по карманам яблоки, я поднялась наверх. Отец сидел на лавке, молча прислонившись к стене. Незнакомец облокотился на стол, подперев голову руками. Его водянистые глаза смотрели на меня невидящим взглядом. Ветер все еще колыхал занавески, сквозняком холодил ноги, и в груди шевельнулось чувство, похожее на страх. Но чего мне было бояться в собственном доме? И я, уронив под босые ноги пару яблок, стремительно шагнула вперед, даже не подозревая, к чему приведет этот шаг.