Но манипуляции с отметками проделывали только самые отъявленные нахалы. Люди покультурнее поступали более деликатно. Когда их вызывали отвечать, они просто не выходили к доске. Маргарита Никаноровна работала недавно, замещала уехавшую учительницу. Она еще не знала всех ребят, и вместо вызванного шел кто-нибудь другой. Получал отличную оценку. Эта оценка тут же ставилась в графу того, кому и тройки много. И все, включая учительницу, были счастливы. Особенно она, радуясь прочным знаниям учеников.

Остальные мысленно произносили: «Не наше дело».

Шульгин, наблюдая такие сцены, молча удивлялся, — уж слишком легко можно было обмануть Маргариту Никаноровну. Она, как ребенок, доверяла всем и каждому. Но это не делало благороднее тех, кому она доверяла, не поднимало выше, а лишь вызывало жалость к ней самой.

Вот и сегодня обнаглевший Богданчик подступает к ней, напирая на стол животом, заикается и твердит:

— Да что же это д-делается? Еще п-позавчера имел пя-ать баллов, а сегодня — пустая к-летка? Ну, куда же д-девалась моя пятерка?

— Когда же ты мне отвечал?

— На той неделе, — врал Богданчик. — Полдоски исписал. Вы и п-поставили пятерку.

— А ты не обманываешь меня? — пыталась улыбнуться Маргарита Никаноровна, но уже брала ручку, чтобы поставить злополучную пятерку. При этом рука ее долго искала нужную клетку.

Никому из ребят и в голову не приходило встать на ее защиту, — настоящая коллективная спячка: одному плохо, а все молчат!..

Радостный, ухмыляющийся Богданчик шел по проходу. Он делал большие глаза, разевал рот, и этот его кураж впервые не понравился Шульгину.

Он повернулся к Богданчику и тихо спросил:

— Гол, да?

— Что?

— Я говорю, ты гол забил. Но в свои ворота…

— Тс-с, — нахмурился Богданчик, — а то и по твоим не промахнусь. Нашелся правдолюбец…

— Ребятки, в чем там дело? — вытянула шею Маргарита Никаноровна.

Шульгин уткнулся в тетрадь и вскоре забыл и Богданчика и учительницу. Весь остальной урок он замирал от блаженства и размышлял над предложением Витковской. Он представил себе занятия хореографического ансамбля: такой же зал, как в школе, только еще более светлый, а ребята — все в национальных костюмах, как Витковская и Головко вчера на сцене. И у каждого обязательно шарф… А кто это выглядывает из-за кулис? Да это же сборная баскетболистов готовится исполнять «Танец маленьких лебедей»…

Щеглы улетели

После школы Шульгин забежал домой и оставил портфель. Заскочил на кухню, схватил кусок хлеба и котлету, затолкал в рот и постучал в дверь соседа.

Анатолий Дмитриевич лежал в постели и принимал порошки. По комнате разбросаны вещи, газеты: пальто почему-то не на вешалке, а на полу, рядом с кроватью.

Клетка, в которой жили Орел и Решка, пустая, и на карнизах их тоже нет.

— Где они? — спросил Шульгин. Он разглядывал корм и блюдце с водой на дне клетки. За кормушкой, в самом углу висело крохотное серое перышко.

— Выпустил по комнате полетать, — сказал Анатолий Дмитриевич. — Я ж их и раньше выпускал, ты видел. Даже когда форточка открыта. Полетают по комнате, на форточке посидят, но чтоб улететь — никогда. А тут не к добру, видать.

— Зачем вы окно-то открыли? Вы же сами говорили, что погибнут.

Анатолий Дмитриевич долго смотрел на Шульгина влажными пожелтевшими глазами. Он словно бы только теперь задумался над тем, что произошло. Но, видно, понимал, что вернуть их невозможно, а потому сказал:

— А может, даст бог, выживут… Не все птицы после неволи погибают. Некоторые подстроятся и живут — кому как повезет. Может, и мои сумеют, умные были.

— А если не сумеют? Ведь до двадцать первого марта — больше недели.

— Не жалей, браток, одиноко им тут со мной. А там, может, к птичьему народу пристанут и жить останутся. Правда, вишь, холодно теперь, им нельзя в стужу… И хватит о них. Ты лучше скажи, что у тебя вчера стряслось?

— Вчера — это было вчера, — будничным голосом сказал Шульгин. — А сегодня — все иначе. Иду заниматься в хореографический ансамбль. — Он тут же пустился вприсядку, но, треснувшись коленом о ножку стола, поморщился и прекратил. — Обалдеть можно! А если не понравится — брошу, — говорил он и смотрел на свою правую ногу, которая все еще пыталась исполнить какое-то «па» и, будто деревянная, грохотала по паркету.

— Ой ли? Я и представить тебя танцором не могу.

— Да что там, — махнул рукой Шульгин и наконец справился с ногой. Отставил ее в сторону и продолжал: — И сам-то я себя не знаю, все узнать хочу… Достанко, например, говорит, что мне — только в цирке работать. Говорит, у меня такая голова, что на ней только дрова колоть. Но я не уверен… А Витковская говорит, что я — природный танцор… А что это вы болеть взялись? Вам же скоро опять в поход — лето близко, соловьи уже репертуар готовят.