— Меня, Георгий Адамович, теперь интересуют не труппы, а трупы! — опять скаламбурил Петр Иванович, — так, что я начну с трупов, а если останется время, тогда и с труппами будем знакомиться. А вообще, я вам заранее благодарен за обещание поддержки. Поверьте, если вы пожалуете потом когда-нибудь в Москву, то я в долгу не останусь. Я вам оставлю свой адрес…

Собеседники вышли в тамбур, и задымили там ароматнейшими гаванскими сигарами.

Федька Салов, сидя в подвале за решеткой в арестантском отделении психолечебницы, всё время просился на прогулку. Иногда в подвал приходил профессор Топорков, тогда Федька падал перед ним на колени и говорил:

— Не сумасшедший я, вот вам крест святой! Я больше не рассказываю о том, что в раю был, мне это, может, приснилось. Да и вешался я же понарошку, за что же меня-то сюда определили?

— Ты пойми, — внушал ему Топорков, — лучше тебе сумасшедшим побыть, чем тебя осудят, как дезертира. Ты тут просто так сидишь, тебя щами дважды в день кормят. Кашу дают, чай с сахаром. А в каторге будешь ломом мёрзлую землю долбить, и кормить будут редко.

— Да уж лучше — в каторге, чем так, в подвале, света белого не видишь…

Однажды потребовалось собрать группу крепких телом больных для заготовки дров. И Николай Николаевич вспомнил о Федьке, тоскующем без свежего воздуха. Здоровенный же детина, вот где сила-то зря пропадает. Федька смирный, небось, не убежит, да ведь с охраной будет.

И на другой день Федька с десятью психами под охраной двух санитаров и одного вооруженного конвоира отправился в лесок на берегу речушки Керепети. Надо было свалить несколько добрых берез, раскряжевать и вывезти, пока еще снег не стаял, а дело уже шло к весне. «Вешние» дрова кололи всем миром, давали подсохнуть в кучах. Затем выкладывали в некотором отдалении от корпусов в аккуратные поленницы, чтобы за лето к новой зиме дрова высохли, как следует.

Ехали по лесной дороге на двух розвальнях, лошадки были запряжены сильные — немецкие битюги, такой на любую гору вытащит. Однако, быстрого бега от них не жди. То и дело обгоняли их крестьянские подводы, по случаю воскресенья, спешившие на базар по последнему санному пути. И психи, пуская сопли и слюни принимались вопить:

— Копеечку! У-у-у! Как мы без ума, так все — мимо. Убогоньким пирожка охота! Краюшки кус, сальца шмат! Куриное крылышко, коки-яйки. Вам бог на базаре удачу пошлёт! Ну, хоть — картошек пару! От вас не убудет, а бог-то он видит всё!

Федька заругался на дураков, а конвоир ему сказал:

— Пускай! Они дураки, но они не дураки. Небось, ты и сам не прочь будешь пожрать в лесу-то на свежем воздухе!

Федька вник:

— Христьяны! — присоединился он к хору просителей, — нам на психе жрать не дают! Впору собственное дерьмо лопать! Кишка кишке кукиш показывает, и хрен собачий сулит! Как послушаешь своё брюхо, словно в нем летает муха! Пожальтесь!

— Ты што орёшь-то! — возмутился конвоир, — да тебя за такие слова в тюрьму надо!

— Ну вот! Всем можно орать, а мне нельзя?

— Надобно думать, чего ты глаголешь, али ты и вправду дурак?

Федька обиделся, замолчал.

Но как до деляны доехали, то выяснилось: насобирали целый сидор всякой всячины, больше подавали картоху, да ржаной хлебушек, но кто-то и творожком угостил, какие-то добрые люди не пожалели бутыль самогона. Сумасшедших русские люди почитают близкими к богу. Таким не подать — грех.

— Ну что, — сказал конвоир Осип Федосеев, сначала выпьем, закусим, а тогда уж вы и пилы возьмёте в руки.

Всем не терпелось выпить, и все дружно согласились. Выпили, закусили. Закурили. Федосеев сказал:

— Тут заимка рядом, там можно самогону выпросить. Нам конвоирам, по нашей службе это не положено. Полных дураков туда посылать нельзя. Толку не сладят, да еще заблудиться могут. А пошлем-ка мы за самогонкой Федьку Салова.

Вот тебе, Федька, денежки, но ты их сразу не вынимай, попробуй за так бутылок пару выпросить. А уж если там народ неподатливый будет, тогда купи. А вы, мужики, выберите березы потолще, да начинайте валить потихоньку. Ты, Степан, догляди, чтобы наши психи… тьфу! — хотел сказать — больные, как нас Топорков Николай Николаевич учит их называть — клин правильно забили. Посмотри, чтобы дерево кого не прибило. Ну, начали! А ты, Федька, одна нога здесь, другая — там!

— Да! Может, до той заимки шагать да шагать! Лес густой, а ну как — волки! Да кто живёт на заимке — еще неизвестно.

— Кто живёт? Известно — крестьяне! Да не засиживайся там!

— Не учи ученого!

Федька зашагал по тропе, вилявшей среди вековых кедров, пихт и елей. Лес был темный и мрачный. Но Федьке было весело. Сам он крестьянскую работу и жизнь забывать стал. Работа крестьянская — известно. Гни хребет от зари до зари. Да и живешь в грязи в невежестве. Упадешь на полати, а уж вставать пора. Хватит, поковырялся в назьме вилами. Устроился в городе, хватило ума. Вот от армии, от фронта и то отвертелся. Дураком признали. И кормят, и работать почти не заставляют.