Все необходимые Раунбаху вещи разместились в одном чемодане. По сути, он мог вполне обойтись без них. Просто отдал дань пресловутой немецкой сентиментальности. В поезде, возвращаясь в Кенигсберг, он еще и еще раз вспоминал разговор с Кротким, каждую интонацию мага. Ходили слухи, что Кроткий овладел наследством розенкрейцеров, став воплощением создателя ордена и приобретя всю его силу.

На перроне его встретил Шульц — маленький, можно сказать, тщедушный, в длинном мокром дождевике, в неизменных черепаховых очках. Он, единственный в группе, не обладал никакими мистическими способностями, но был воистину незаменим как администратор. Помимо административных способностей, ио это Раунбах тщательно скрывал от всех, неприметный, подслеповатый Шульц представлял собой настоящий генератор идей. Как раз это сейчас и требовалось руководителю группы.

Сев за руль служебного автомобиля, Раунбах дождался, пока Шульц уложит его чемодан в багажник и займет место рядом с водителем. Теперь они были вдвоем и могли говорить без опаски.

Скупо изложив некоторые подробности своей встречи с доктором алхимии, Раунбах пожаловался:

— Шеф поставил перед нами трудновыполнимую задачу: сосредоточиться только на поиске Ящера и Тополя — самых неуловимых наших противников. А всех прочих, на кого мы уже затратили уйму времени, оставить в покое. Но с нашими силами это все равно что искать иголку в стоге сена!

— Ну, если нам не ограничиваться только истинными арийцами…

— Да вы с ума сошли! Рейхсфюрер придет в ярость!

— Не думаю, — проскрипел в ответ Шульц. — Розенберг, Геббельс — эти да, но только не Гиммлер. Он умный человек. Подготавливаем же мы диверсантов из числа русских перебежчиков и дезертиров. Упор можно сделать на том, что если завербованный нами человек придется не ко двору, он будет тут же ликвидирован. Уничтожение пятой колонны — тоже ведь немалая польза.

Раунбах задумался и молчал до самого особняка. И только вынув ключ зажигания, он невнятно пробормотал:

— В этом что-то есть.

Наутро в Берлин ушла секретная депеша. Несмотря на то что ее содержание охраняла сама фамилия адресата, Раунбах повсюду заменял понятия «маг», «мистик», «гипнотизер» выражением «потенциально пригодные исполнители».

Через две недели его бумага вернулась обратно. На чистом белом фоне в левом верхнем углу было написано от руки бледно-зелеными чернилами: «Одобряю. Гиммлер». Одновременно Шульц доложил о существенном увеличении финансирования их группы.

Именно годичной давности резолюция рейхсфюрера явилась начальной причиной встречи Шульца с Кондрахиным в Смоленске в августе 1942 года.

А за полгода до того, в феврале 1942 года, в самый разгар русского контрнаступления под Москвой, Шульц заочно представлял Раунбаху нового сотрудника:

— Мирча Ковач, 1912 года рождения. Родился в Румынии — город Бельцы. Окончил университет в Бухаресте, преподавал немецкий язык в гимназии. После захвата Советами Бессарабии был вынужден оставить работу, перебивался случайными заработками. С детства отличался способностями к распознаванию и лечению заболеваний, но, до того как вынужден был оставить работу, пользовал только родственников и соседей. Платы за лечение не брал.

Шульц поднял глаза на Раунбаха, слушавшего его со скучающим видом, и пояснил уже от себя:

— Ковач всегда считал, что его дар угаснет, если он начнет корыстно его использовать.

Раунбах устало спросил:

— Православный, должно быть?

Шульц утвердительно кивнул и продолжил:

— Когда остался без работы, этот дар спас его от Сибири. Он вылечил радикулит у важного комиссара. Тот ему денег не предлагал, зато защитил от преследований НКВД.

— На что же он жил? — Раунбах постепенно заинтересовался представляемым персонажем.

Шульц пожал плечами:

— Бессарабия. У всех виноградники, сады, огороды. С голоду не умрешь, а он по старой памяти давал частные уроки немецкого. Ковач владеет также французским и венгерским языками.

Мирча Ковач тем временем сидел в комнате первого этажа и глядел на серое зимнее небо Кенигсберга. Его подавлял этот серый, каменный город, где цвета шинелей, камней и зимней опустевшей земли сливались в унылую гамму.

Он все еще не мог понять своего положения. С одной стороны, его охраняли и везли как задержанного. С другой — спрашивали, когда и что он желает есть, пить, удовлетворяя его просьбы без ограничений. Охране приказали доставить его в Кенигсберг, ничего больше он узнать от них не смог.

Его поместили в комнате, всю обстановку которой составляли вешалка для одежды у входа, круглый стол, сработанные еще в прошлом веке два стула с толстыми прочными ножками и деревянная скамья вдоль стены. Принесли поесть — сосиски с капустой, эрзац-кофе, мармелад. В распахнувшуюся без стука дверь вошел долговязый молодой человек в гражданской одежде: светлых мятых брюках и свитере. «Нервное истощение и начинающаяся язва желудка», — мгновенно определил Мирча Ковач. Незнакомец сел на свободный стул и принялся разглядывать Мирчу.