— Когда же встречи происходили? Когда я консультации давал о соединении репы с брюквой? Ну а здесь-то как же ты, Зина, оказалась? Омерзительный притон! Это кто же, лесбиянки-активистки?

— Нет, они феминистки, за женское равноправие. Но которые желают — и в сексуальных вопросах без мужчин обходятся.

— А сестра? Где живет в Барыбино твоя сестра? Врала мне?

— Действительно жила моя двоюродная сестра Лена в Барыбино. Потом дочка ее, Анастасия, от первого брака, вышла замуж. Дом продали и переехали не то в Звенигород, не то в Волоколамск. Я с тех пор их из виду потеряла. И тут — как совпадение какое! Старуха Кулькова мне при встрече приказала: «Поедешь в Барыбино, как всегда. Я твою сестру в другое место перевела, чтобы не мешалась. Обо всем договорено. Будешь в аргентинском Салоне оставлять на сутки свой аккордеон. А потом с ним в Барыбино, вот карточка — как в нужное место тебе попасть. Там играть будешь на чем-то другом, ты у нас на все руки мастерица. Мне еще спасибо скажешь. Платят хорошо. Там такие, как ты, нужны». — «Зачем аккордеон-то?» — спрашиваю у нее. «Не твое дело, — гаркнула Кулькова, — делай, как тебе сказано. Меньше знаешь, дольше жить будешь».

Зинаида Гавриловна почти оправилась от потрясения. Поглядывала на Всеволода Васильевича как бы с намеком на сочувствие и умиротворение. Но сегодня неприятности у нее только начинались. Слепаков молча о чем-то раздумывал. Его жена нервно поправила прическу с кудрями и фальшивыми бриллиантами из стекла. Ее гладкий лоб пересекла морщина. Она припомнила главное из того, что ее тревожило.

— Откуда ты узнал про «Золотую лилию», Сева? — Лицо Зинаиды Гавриловны стало пятнисто-пурпуровым, как при скарлатине.

— Просто в твоих бумажках нашел карточку. Ну, сбрасывай лесбийское тряпье, одевай свои вещи и едем домой. Там скоро похороны Хлуп и на состоятся.

Слепаков собрался было сообщить жене о том, что капитан Маслаченко, старший оперуполномоченный по уголовным делам, интересовался неизвестным объектом вблизи Барыбино и что наутро повесткой ее вызывают в милицию, но решил об этом не говорить.

— Я тебе хочу еще рассказать про Кулькову, — взволнованно продолжала Зинаида Гавриловна. — Сходила я как-то в наш строгинский храм в Троице-Лыкове. Видела, как туда дежурная по подъезду заныривала. Спросила потихонечку про нее у церковных старушек, а они мне говорят: «И, милая, тута все знают, что Тонька Кулькова ведьма. Да очень злостная притом. А определил ее старенький батюшка отец Арсентий, хоть у него уже голова от слабости трясется и бородка белая. Во время службы-то, как стали святые дары выносить, все прихожане стоят стоймя и на амвон смотрят лицом. Одна Кулькова отвернулась, аж затылком вперед, как сова какая. Это потому, что ведьмам нельзя святые дары зреть погаными их глазищами. Может у них утроба от того лопнуть, и кишки на пол выпадут. Так что — ведьма Кулькова, ведьма. Ты, милая, не сумневайся». И я сразу поняла, отчего у нее такое странное на меня влияние.

— Не морочь голову, Зинаида, — свирепо прошипел Слепаков. — Переодевайся и уходим.

— Что ты, Сева! Меня Илляшевская не отпустит. Я не имею права до конца ночи уходить. Я здесь в полной ее власти. Она меня в подвал посадить прикажет.

— Да мы где вообще находимся? В арабских эмиратах? В Москве мы живем или в какой-то воровской малине, черт их всех драл!

— Мы здесь находимся в «Золотой лилии», — печальным голосом произнесла Зинаида Гавриловна.

— Ну, я сейчас разберусь с вашей дылдой! Я сейчас ей устрою! — взревел Слепаков и помчался к кабинету Илляшевской.

Однако высокая брюнетка в изумительном средневековом камзоле была не у себя в кабинете. Она стояла при входе в зал, откуда доносились поросячий визг и истерический хохот. Что за специфические забавы наблюдала директриса, было неясно. Слепаков подскочил к ней.

— Я забираю жену из вашего заведения! И не вздумайте чинить препятствия.

— Зайдем ко мне, Слепаков. Ты, видно, чего-то не понял.

Они оказались в кабинете Илляшевской, и Слепаков снова остолбенел. В кресле сидели в обнимку и смотрели друг на друга неподвижно стеклянными глазами две голые девушки-муляжи из резины или какого-то пластика, необычайно напоминающего настоящее тело. Волосы у них точно были человеческие, зубки блестели, шерстка на треугольниках топорщилась. Куклы были очаровательные.

— Это еще зачем?! — раздраженно крикнул Слепаков. — Вам что, живых не хватает?

— Они нужны для одного оригинального аттракциона, — холодно пояснила Илляшевская.

— Омерзели все ваши пакости! Мыс Зиной уходим.

— Остынь, — парировала резкости Слепакова директриса «Золотой лилии». — Зина обязана выполнить все мероприятия, пока они не закончатся. А будешь серьезно бузить, мои гвардейцы тебе живо мозги вправят.

— Плевать я на тебя хотел, чучело огородное, мерзавка! — Видимый мир поплыл от ярости в глазах Слепакова, он замахнулся на эту рослую женщину, вообще — на женщину, чего не делал никогда в жизни. — Устроила похабное, сатанинское кабаре!

— Сейчас ты у меня поумнеешь, глупый старик, — многообещающе сказала директриса, неожиданно профессиональным приемом захватила правую кисть Слепакова, вывернула и заломила ему руку за спину. В ту же секунду в кабинет ворвались двое охранников явно не феминистского пошиба. Они поволокли Всеволода Васильевича из кабинета Илляшевской через мраморный вестибюль к выходу. Причем золотистая вежливая Люба бежала позади, оскалившись, как цепная овчарка, задрав высоко юбку над стройными бежевыми ножками, и противно кричала «и-и-и…».

Всеволода Васильевича сбросили с высокого крыльца. Он распластался на скользкой, основательно подмерзшей плиточной мостовой и получил еще жесткий пинок. С трудом поднялся. Он был в грязи, с окровавленным ртом. Кепку ему подал страж поменьше ростом, говоривший голосом подростка. Слепаков выплюнул зуб и стоял, расставив руки и покачиваясь, напоминая сильно перебравшего комедийного персонажа. К нему подбежала женщина из темненьких «Жигулей».

— Что с тобой, Сева? Тебя избили?

Всеволод Васильевич ковылял по двору, бормоча проклятия. Женщина почистила его плащ какой-то лохматой тряпкой. Они сели в машину.