Глава XXXIII

Когда мистер Сент-Джон уходил, начинался снегопад; метель продолжалась всю ночь и весь следующий день; к вечеру долина была занесена и стала почти непроходимой. Я закрыла ставни, заложила циновкой дверь, чтобы под нее не намело снегу, и подбросила дров в очаг. Я просидела около часа у огня, прислушиваясь к глухому завыванию вьюги, наконец зажгла свечу, взяла с полки «Мармиона» и начала читать:

Окрасил день крутые стены,

И башни, и донжоны.

Сияют окна замка Норгема,

Что на высоком склоне.

Река шумит,

Горят в закате решетки и бойницы.

Глубоки волны Твид-реки,

И враг их устрашится… —

и быстро позабыла бурю ради музыки стиха.

Вдруг послышался шум. «Это ветер, – решила я, – сотрясает дверь». Но нет, – это был Сент-Джон Риверс, который, открыв дверь снаружи, появился из недр леденящего мрака и воющего урагана и теперь стоял передо мной; плащ, окутывавший его высокую фигуру, был бел, как глетчер[60]. Я прямо оцепенела от изумления – таким неожиданным был для меня в этот вечер приход гостя из занесенной снегом долины.

– Дурные вести? – спросила я. – Что-нибудь случилось?

– Нет. Как легко вы пугаетесь! – отвечал он, снимая плащ и вешая его на дверь.

Затем он спокойно водворил на место циновку, отодвинутую им при входе, и принялся стряхивать снег со своих башмаков.

– Я наслежу вам тут, – сказал Сент-Джон, – но вы уж, так и быть, меня извините. – Тут он подошел к огню. – Мне стоило немалого труда добраться до вас, право же, – продолжал он, грея руки над пламенем. – Я провалился в сугроб по пояс; к счастью, снег еще совсем рыхлый.

– Но зачем же вы пришли? – не удержалась я.

– Довольно-таки негостеприимно с вашей стороны задавать такой вопрос, но, раз уж вы спросили, я отвечу: просто чтобы немного побеседовать с вами; я устал от своих немых книг и пустых комнат. Кроме того, я со вчерашнего дня испытываю нетерпение человека, которому рассказали повесть до половины и ему хочется поскорее услышать продолжение.

Он уселся. Я вспомнила его странное поведение накануне и начала опасаться, не повредился ли он в уме. Однако если Сент-Джон и помешался, то это было очень сдержанное и рассудительное помешательство. Никогда еще его красивое лицо так не напоминало мраморное изваяние, как сейчас; он откинул намокшие от снега волосы со лба, и огонь озарил его бледный лоб и столь же бледные щеки; к своему огорчению, я заметила на его лице явные следы забот и печали. Я молчала, ожидая, что он скажет что-нибудь более вразумительное, но он поднес руку к подбородку, приложил палец к губам; он размышлял. Неожиданный порыв жалости охватил мое сердце; я невольно сказала:

– Как было бы хорошо, если бы Диана и Мери поселились с вами; это никуда не годится, что вы совсем один: вы непростительно пренебрегаете своим здоровьем.

– Нисколько, – сказал он. – Я забочусь о себе, когда это необходимо; сейчас я здоров. Что вы видите во мне необычного?

Это было сказано с небрежным и рассеянным равнодушием, и я поняла, что мое вмешательство показалось ему неуместным. Я смолкла.

Он все еще продолжал водить пальцем по верхней губе, а его взор по-прежнему был прикован к пылающему очагу; считая нужным что-нибудь сказать, я спросила его, не дует ли ему от двери.

– Нет, нет, – отвечал он отрывисто и даже с каким-то раздражением.

«Что ж, – подумала я, – если вам не угодно говорить, можете молчать; я оставлю вас в покое и вернусь к своей книге».

Я сняла нагар со свечи и вновь принялась за чтение «Мармиона». Наконец Сент-Джон сделал какое-то движение; я исподтишка наблюдала за ним; он достал переплетенную в сафьян записную книжку, вынул оттуда письмо, молча прочел, сложил, положил обратно и погрузился в раздумье. Напрасно я старалась вновь углубиться в свою книгу: загадочное поведение Сент-Джона мешало мне сосредоточиться. В своем нетерпении я не могла молчать; пусть оборвет меня, если хочет, но я заговорю с ним.

– Давно вы не получали вестей от Дианы и Мери?

– После письма, которое я показывал вам неделю назад, – ничего.

– А в ваших личных планах ничего не изменилось? Вам не придется покинуть Англию раньше, чем вы ожидали?

– Боюсь, что нет; это было бы слишком большой удачей.

Получив отпор, я решила переменить тему и заговорила о школе и о своих ученицах.

– Мать Мери Гаррет поправляется, девочка уже была сегодня в школе. У меня будут на следующей неделе еще четыре новые ученицы из Фаундри-Клоз, они не пришли сегодня только из-за метели.

– Вот как?

– За двоих будет платить мистер Оливер.

– Разве?

– Он собирается на Рождество устроить для всей школы праздник.

– Знаю.

– Это вы ему подали мысль?

– Нет.

– Кто же тогда?

– Вероятно, его дочь.

– Это похоже на нее; она очень добрая.

– Да.

Опять наступила пауза; часы пробили восемь. Сент-Джон очнулся; он переменил позу, выпрямился и повернулся ко мне.

– Бросьте на минуту книгу и садитесь ближе к огню.