– А что вы тут делаете? – продолжала она. – Вам здесь не место. Мы с Мери сидим иногда на кухне, потому что дома хотим пользоваться полной свободой и даже позволяем себе некоторые вольности, но вы – наша гостья, и ваше место в гостиной.

– Мне и здесь хорошо.

– Здесь возится Ханна, и вы перепачкаетесь в муке.

– К тому же в кухне для вас слишком жарко, – вставила Мери.

– Конечно, – прибавила сестра. – Идемте, извольте слушаться! – Не выпуская моей руки, она заставила меня встать и повела в соседнюю комнату.

– Посидите здесь, – сказала она, усаживая меня на диван, – пока мы снимем пальто и приготовим чай. Это тоже привилегия, которой мы пользуемся в нашем уединенном домике среди болот; мы сами обслуживаем себя, когда нам захочется или когда Ханна занята – печет, варит пиво, стирает или гладит.

Она закрыла дверь и оставила меня наедине с мистером Сент-Джоном, сидевшим напротив с книгой в руках. Я сначала оглядела гостиную, затем ее хозяина.

Это была сравнительно небольшая комната, очень просто обставленная, но уютная благодаря царившим в ней чистоте и порядку. Старомодные кресла блестели, а ореховый стол сверкал как зеркало. Несколько поблекших портретов, изображавших мужчин и женщин былых времен, украшали оклеенные обоями стены; в шкафах со стеклянными дверцами виднелись книги и старинный фарфор. В комнате не было никаких излишних украшений, никакой современной мебели, кроме двух рабочих столиков и стоявшего у стены дамского секретера из розового дерева; мебель, ковер и занавески казались очень подержанными, но хорошо сохранились.

Мистер Сент-Джон, сидевший так же неподвижно, как и фигуры на потемневших портретах, не отрывая взгляда от страницы, которую он читал, и безмолвно сжав губы, был весьма удобным предметом для наблюдений. Своей неподвижностью он напоминал статую. Он был молод, вероятно лет двадцати восьми – двадцати девяти, высокий, стройный; его лицо невольно запоминалось. Безукоризненные, правильные черты, прямой классический нос, рот и подбородок афинянина. Редко встретишь английское лицо, столь близкое к античным образцам. Немудрено, что его шокировала неправильность моих черт – по контрасту с гармоничностью его собственных. У него были большие синие глаза с темными ресницами; над высоким лбом, белым, как слоновая кость, небрежно вились светлые волосы.

Пленительный образ, – не правда ли, читатель? Однако оригинал едва ли производил впечатление мягкой, уступчивой, чувствительной и кроткой натуры. Несмотря на его спокойствие, мне чудилось в линиях его лба и губ, в трепете ноздрей что-то неистовое, исступленное или беспощадное. Он не сказал ни слова и даже ни разу на меня не взглянул, пока не вернулись его сестры. Диана, занятая приготовлением чая, то и дело входила и выходила из комнаты, она принесла мне только что испеченный пирожок.

– Скушайте его сейчас, – сказала она, – вы, наверно, голодны. Ханна говорит, что после завтрака не давала вам ничего, кроме каши.

Я не отказалась, так как у меня появился сильный аппетит.

Между тем мистер Риверс закрыл книгу, подошел к столу и, усевшись, устремил на меня свои красивые синие глаза. Теперь его взгляд выражал бесцеремонную пытливость и настойчивость, которые показывали, что до сих пор он намеренно, а не из застенчивости избегал смотреть на меня.

– Вы очень голодны? – спросил он.

– Да, сэр.

Мне всегда было свойственно отвечать коротко на краткий вопрос и прямо – на прямой.

– Это хорошо, что легкий жар заставил вас последние три дня воздерживаться от пищи; было бы опасно сразу утолить ваш голод. Теперь вы уже можете кушать, хотя все же надо соблюдать меру.

– Я надеюсь, что недолго буду кормиться за ваш счет, сэр, – был мой весьма смущенный, неловкий и невежливый ответ.

– Нет, – сказал он холодно. – Как только вы сообщите нам местопребывание ваших близких, мы известим их, и вы возвратитесь домой.

– Это – я должна сказать вам прямо – не в моей власти; у меня нет никакого дома и никаких близких.

Все трое взглянули на меня, однако без тени недоверия. Я не чувствовала подозрительности в их взглядах, скорее любопытство. Я говорю о молодых девушках. Глаза Сент-Джона, хотя и очень ясные и прозрачные, были, так сказать, труднопроницаемы. Казалось, он пользуется ими как орудием для проникновения в мысли других людей, а не для того, чтобы открывать собственные; это сочетание проницательности и замкнутости могло скорее привести в замешательство, чем ободрить.

– Вы хотите сказать, что совершенно не имеете родственников? – спросил он.

– Да. Никакие узы не связывают меня с людьми; я не имею права постучаться ни в один дом в Англии.

– Довольно странное положение для вашего возраста.

Тут я увидела, что его взгляд устремлен на мои руки, которые я сложила перед собой на столе. Я недоумевала, зачем они ему понадобились; его слова скоро разъяснили все это.

– Вы еще не были замужем?

Диана засмеялась.

– Да ведь ей не больше семнадцати-восемнадцати лет, Сент-Джон, – сказала она.

– Мне около девятнадцати; но я не замужем. Нет.

Я почувствовала, как жгучий румянец вспыхнул на моем лице, ибо разговор о замужестве вызвал во мне горькие воспоминания. Все они заметили мое смятение и замешательство. Диана и Мери, сжалившись надо мной, отвели свой взор от моего покрасневшего лица; но их более холодный и суровый брат продолжал смотреть на меня, пока я не расплакалась.

– Где вы жили в последнее время? – спросил он тогда.

– Зачем ты так много спрашиваешь, Сент-Джон? – прошептала Мери.