– Мисс Фоксли, мисс Фоксли, – чуть слышно проговорила Марианна, – не мучьте меня, ради всего святого. Заклинаю вас памятью покойной матушки, которую вы некогда чтили! Говорите худшее, не тяните. Он вернулся?

– Глядите сами, – ответила мисс Фоксли, дергая колокольчик. Тут же вошла служанка. – Скажи джентльмену в соседней комнате, что я хочу с ним поговорить.

Девушка вышла, и почти сразу в комнату вступил молодой человек. Он был высок и хорошо сложен, с чертами красивыми, но неприятными. Черные глаза лихорадочно блестели из-под темно-русых волос.

– Мистер Генри, – сказала мисс Фоксли, – позвольте вам представить подругу вашего детства Марианну Хьюм. Сейчас она, увы, носит другую фамилию, но это не моя вина.

Он подошел к маркизе, которая сидела, закрыв лицо руками, и сказал:

– Сударыня, перед вами Генри Перси. Я вернулся из дальних странствий к той, кто когда-то была ко мне благосклонна.

При звуке его голоса Марианна подняла глаза, несколько минут на него пристально смотрела, затем промолвила:

– Это не Генри. Он был моложе, красивее, с более мягким голосом. Мисс Фоксли, вы меня обманываете. Этот человек если на него и похож, то весьма отдаленно.

– И все же, – ответила гувернантка, – это Генри Перси, ваш Генри Перси и никто другой.

– Я вам не верю, вот его портрет, – вынимая из-за корсажа миниатюру, заявила Марианна. – Сравните и скажите мне, в чем сходство.

– Сударыня, – перебил молодой человек. – Я не удивляюсь, что вы меня не узнали. Долгая жизнь в чужих краях неизбежно производит перемены во внешности, однако внутренне я все тот же, чего, боюсь, нельзя сказать о некоторых других.

– Не оскорбляйте меня, сэр! – проговорила Марианна. Смертельная бледность на ее лице сменилась краской гнева. – Свидетельства моих собственных чувств убеждают меня надежнее, чем ваши речи.

– Коли вы не верите моим словам, – возразил он, – вот вам доказательство, которое вы не посмеете отрицать.

И он вложил ей в руку серебряную коробочку. Марианна заглянула внутрь и, слабо вскрикнув, почти без чувств упала обратно на стул.

– Ну что, клятвопреступница, теперь ты меня признала? – со злостью проговорил молодой человек.

– Да, да, но… дайте мне неделю… хотя бы неделю, чтобы собраться с мыслями.

– Ни единого дня, ни единого часа ты у меня не получишь. Закон на моей стороне, и я намерен немедля получить то, что мое по праву.

Маркиза упала на колени и, ломая руки, в слезах принялась умолять Перси об отсрочке. Наконец ее мольбы как будто его тронули.

– Встаньте, сударыня, – сказал он. – Даю вам неделю при условии, что в это время вы не будете советоваться с маркизом Доуро.

– И, – прибавила мисс Фоксли, – с условием, что завтра ночью вы снова придете сюда за важными сведениями, касающимися вас самой, поскольку сейчас вы явно не в состоянии их выслушивать.

– Я исполню все, что вы скажете! – воскликнула Марианна, радуясь и такой передышке. – Но о каких сведениях вы говорите, мисс Фоксли?

– Я всего лишь хочу сообщить вам, кто вы, ибо на этот счет вы посейчас пребываете в глубоком заблуждении.

– Нельзя ли мне узнать все прямо сейчас?

– Нет, поздно. Уже светает.

Разговор продолжался еще некоторое время, после чего Марианна ушла. Перед домом, в тусклом свете брезжущего дня, ее ждал встревоженный Нед. Они торопливо вернулись в Уэлсли-хаус, куда, по счастью, сумели войти незамеченными. Нед, выслушав сердечные благодарности хозяйки, которым порадовался даже больше, чем сопровождавшему их весомому вознаграждению, отправился на боковую. Марианна тоже легла, но горестные мысли гнали сон от ее роскошной постели.

Вечером следующего дня гостиная Эллрингтон-хауса являла собой более мирное зрелище, нежели обыкновенно. Вместо темных заговорщиков, шумных гуляк или пестрой толпы щеголей по обе стороны ровно и ярко горевшего камина сидели двое: хозяин и хозяйка дома. На каминной полке, между сотнями сверкающих безделушек, горело несколько восковых свечей; света от них и от огня вполне хватало лорду Эллрингтону для чтения трактата о современном состоянии общества, а его супруге – чтобы разбирать затейливую вязь персидской поэмы. Наконец его милость, пробормотав очередное уничижительное замечание в адрес автора книги, отшвырнул ее и сказал:

– Бросьте вы свою ерунду, Зенобия, это же невозможно читать. Мир еще не видывал подобной дребедени.

– Вы ошибаетесь, Эллрингтон – никогда еще язык не воплощал более возвышенных чувств. А что читали вы?

– Перевод с ослиного на человечий.

– Тогда ваше время прошло с меньшей пользой, чем мое. Я разобрала песнь соловья к его возлюбленной розе.

– И какому же недоумку пришла в голову эта сногсшибательная мысль?

– Фирдоуси [56] , одному из величайших поэтов Персии.