Стены, которые я строила так долго, так тщательно, так отчаянно, падают, подминая под обломками то, что ещё пыталось держаться.

Стены из надежды, что он выйдет, что всё наладится, что мы сможем начать сначала.

Стены из веры, что любовь может всё. Стены из иллюзий, которые я называла будущим.

Любовь не может всё. Я знаю это теперь.

Любовь не может остановить кулак, который уже взлетел. Не может вернуть обещание, которое разбилось вместе с лицом Гера.

Не может заполнить пустоту, которая осталась после того, как зверь показал свои когти, и они оказались острее, чем я думала.

Фундамент, на котором я держалась, трескается, расползается, превращается в пыль.

– Новый срок? – шепчу я. – Большой?

– Большой, – отрезает Булат.

Я могу лишь кивнуть. Внутри всё рвётся, раздирая душу. Это не боль. Боль – это когда остро, когда жжёт, когда режет. Это – смерть.

Я умираю здесь, на этом стуле, в этой кухне, в этой квартире, которая должна была стать нашей.

Я зажмуриваюсь, а под закрытыми веками снова та сцена. Как Самир избивал того мужчину в коридоре тюрьмы.

Я пожертвовала всем ради него. Стажировкой, обменом, будущим. Всё ради нас.

А Самир не смог всего лишь сдержать свою ярость.

Да, – думаю я отстранённо. – Не зря у него кличка Барс.

Снежные барсы – хищники. Они привыкли убивать и разрывать добычу в клочья. Опасные. Смертоносные. Слишком красивые.

Снежные барсы не становятся ручными, как бы я ни верила, что можно одомашнить зверя.

Я наивная дура.

Только сейчас я понимаю, что Самир не изменился. Ни капли. Всё это время он просто сдерживался. Прятал когти. Убирал оскал.

Играл в человека, который может любить, может ждать, может выбирать.

А я играла в ту, кто может его спасти.

Но зверей не спасают. Их усыпляют. Или – они убивают.

Надежда ломается с хрустом. Я слышу этот хруст – сухой, костяной. Окончательный.

И чувствую, как осколки впиваются в плоть, режут изнутри, оставляют после себя только пустоту и эту бесконечную, беспросветную тишину, в которой больше нет места вере.

– И что дальше? – я безразлично смотрю на Булата. – Какой план? Ты же явно что-то сообщить приехал.

– Вскоре Самир выйдет из изолятора. Тебя повезут к нему.

Скоро… Это слово раньше дарило надежду, а теперь кислотой всё разъедает.

Яд растекается по венам, превращает кровь в чёрную, липкую массу. Сердце болезненно сжимается, словно пытаясь защититься.

Поздно. Бесполезно. Кислота уже внутри, что она уже разъела всё, что было живым.

– Отвезут меня, – эхом повторяю я. – К нему. Поняла.

– Вряд ли больше недели займёт, – уточняет Булат.

– Вряд ли…

– Ты ебунлась или что? Всё за мной повторять будешь?

– Нет, не всё.

Опустошение – это слишком слабое для того, что происходит внутри. Опустошение – это когда что-то было, а потом ушло.

А у меня не было ничего. Или было? Я не понимаю. Я просто оболочка.

Скоро… Скоро это должно было всё закончиться. Самир должен был выйти!

И в каком-то смысле он не соврал.

Теперь выйдет из изолятора. И всё по кругу. Свидания, ожидания, колючая проволока…

Это ломает меня. В одно мгновение, когда я понимаю, что ничего не изменится. Никогда.

Самир всегда будет срываться. Всегда будет выбирать тьму, ярость, кровь. А я всегда буду ждать.

Ждать, когда он выйдет. Ждать, когда он вернётся. Ждать, когда он, наконец, выберет меня.

И не дождусь. Никогда. Потому что звери не выбирают себе человека. Их кормят, их терпят, их боятся.

Но они не выбирают ничего, кроме себя.

– Ты вообще слышишь, о чём я говорю? – Булат явно теряет терпение.

– Да, – нет. Ни слова не слышу. – Я всё поняла, Булат. Всё поняла. Теперь мне всё предельно ясно.

Барс

Как только время изоляции заканчивается – я сразу оказываюсь в комнате для встреч.

Ебаная одиночка.

Одиночка – это не наказание. Это пытка. Когда не с кем базарить, не на кого смотреть, не за кем следить.

Когда ты один со своей башкой, которая гудит, раскаляется, плавится.

Сколько я там отсидел? Не ебу. Дни слились в серую, бесконечную ленту.

Во мне всё кипело. Как расплавленный металл, который прорывает корку, выплёскивается наружу, сжигает всё нахуй.