По чистой случайности долгая прогулка привела меня в восточную часть города, и – перед тем, как взять извозчика до дома, – я обнаружил себя в самом неблагополучном трущобном районе.

О боги, ну и люди там обитают! Отталкивающей наружности мужчины. Наглые уродливые дети. И женщины… особенно женщины. Все размалеванные, бесстыжие, совсем пропащие. Не ведая, кто я такой, они сыпали похабными шуточками и пытались завлечь к себе. Разумеется, я отказался, ибо мой визит в злачный квартал был вызван сугубо антропологическим интересом. Они восприняли отказ как своего рода вызов и принялись уговаривать, зазывать, предлагать свои услуги еще настойчивее.

Двинувшись прочь, я спиной чувствовал взгляды женщин. И мне было легко, очень легко вообразить злобное выражение их глаз.

6 декабря. До чего же странная и тяжелая жизнь у нас сейчас. Все в доме словно затаили дыхание в ожидании неотвратимого переломного момента.

Состояние профессора продолжает ухудшаться, и теперь я положительно не в силах подолгу сидеть с ним, настолько мне невыносимо видеть его таким немощным и хилым. Мисс Доуэль по-прежнему очень полезна, но вызывает у меня некоторое беспокойство. Обязанности свои она выполняет с обычным усердием, но все последние дни ходит с отрешенным, подавленным видом, совершенно ей несвойственным. Я же с головой погрузился в свою юридическую работу, чтобы с пользой провести время томительного ожидания. Однако сегодня вечером мое внимание было самым неожиданным образом отвлечено на другие вопросы – увы, имеющие отношение к юному Квинси.

После ужина мы втроем, по настоянию Мины, перешли в гостиную, чтобы с часок побыть вместе. Мина, находившаяся в задумчивом настроении, принялась писать в дневнике. Я попытался просмотреть черновик завещания одного из моих клиентов, но буквы плыли и таяли перед глазами, и в конце концов бумагу пришлось отложить в сторону. Квинси, по природе пытливый и любознательный, листал сегодняшнюю газету с насупленной сосредоточенностью мальчика, которому не терпится поскорее стать взрослым.

Сцена тихого семейного вечера продолжалась не более двадцати минут, потом мой сын поднял глаза от газетной страницы, которую внимательно читал, и сказал:

– Папа? Мне кажется, тебя это заинтересует.

Я выразил вежливое любопытство.

Он передал мне газету и указал на заметку, привлекшую его внимание:

– Вот. Посмотри.

Заметка была совершенно безобидной и представляла интерес главным образом для натуралистов-любителей, однако на меня она оказала мгновенное и сильное действие. Дело было не столько в ее содержании, сколько в сочетаниях определенных слов – слов из нашего прошлого, погребенного в памяти, слов из минувшего века, которые заставили меня побледнеть, неловко вскочить на ноги и бросить газету на пол.

– П-почему… – заикаясь, проговорил я. – Почему ты показал мне это?

– Просто решил, что новость любопытная, папа, – удивленно ответил Квинси. – Ну и жутковатая немного.

Я пристально уставился на него, он нисколько не смутился и не отвел взгляда.

Жена с беспокойством всмотрелась в меня:

– Джонатан?

– Простите меня, оба. Я неважно себя чувствую. Пожалуй, мне надо лечь спать пораньше.

Я повернулся и быстро вышел из комнаты, не дожидаясь ответа. Предоставил Мине разбираться с Квинси, а сам уединился в своем кабинете и, чтобы справиться с потрясением, налил себе стакан бренди. Несколько минут я сидел неподвижно, пытаясь очистить ум от обрывочных воспоминаний прошлого и вообще ни о чем не думать, потом раздался тихий стук в дверь.

– Мина? – Мой голос прозвучал хрипло и благодарно. Однако дверь открыла не изящная рука моей жены, а рука другой особы.

– Прошу прощения, сэр. Я услышала шум…

На пороге стояла Сара-Энн Доуэль, бледная и взволнованная, но, как всегда, излучающая ауру очарования и невинности.

– О, ничего особенного, – сказал я. – Вам не стоит беспокоиться, правда.

Девушка без приглашения вошла и приблизилась на несколько шагов.

– Надеюсь, вы извините меня за такие слова, сэр, но похоже, все в этом доме сейчас на нервах.

Немного растерявшись, я сглотнул и кивнул. Думаю, мы оба понимали, что ее присутствие в моем убежище неуместно, и тем не менее я не отослал Сару-Энн прочь, а сама она уходить определенно не собиралась.

– Мистер Харкер? А профессор… до того, как с ним стряслась эта беда… ну, когда вы все были молодыми… Кем он был для вас?

– Сара-Энн… Почему вы спрашиваете? Разве мы не говорили, что он друг нашей семьи?

– Говорили, сэр. Но в глубине души я знаю, что это далеко не все, что вы о многом умалчиваете. И вы меня извините, конечно, сэр, но ваш сын тоже это знает.