— Расскажешь, как удалось улизнуть из общежития? — поинтересовался я.

— Очень просто. Взломала систему контроля, создала ложный сигнал маячка с локализацией в зоне университета.

— И каким образом?

— Через телефон. Зря, что ли, оставила его в комнате?

— А браслет?

— Сняла, конечно, как только перевела сигнал. Нафига он мне здесь нужен? Вернусь, нацеплю обратно. Тем более, я пока отстранена от занятий. Как бы нахожусь всё время в общежитии.

Я почесал макушку.

— Но ведь ты не одна живёшь в комнате? А что, если твоя соседка проговорится?

— Веселина-то? Не, будет молчать, как немая. Мы хорошо ладим друг с другом. Я попросила её иногда брать мой телефон на «прогулку» в парке, чтобы служба контроля не заподозрила, чего это я такая неподвижная? Не померла ли с тоски?

Луиза впервые на моей памяти рассмеялась, правда, коротко, и сразу же замолчала, как будто устыдившись своих эмоций.

— Лучше расскажи, что у тебя в больнице произошло? Фишлер-то не особо разговорчивым оказался, — Луиза прикрыла рот ладошкой и зевнула. — Надо же какое-то противоядие выработать против бесконечных покушений. А то помрёшь молодым.

Гнездо паука

— Ты мне… обещал, отец, — с трудом шевеля губами, бросил укор Григорий, когда Шуйский зашёл в комнату проведать сына. Слуга, ставивший на поднос грязную посуду после обеда, поклонился князю.

— Выйди, — бросил канцлер, и слуга мгновенно испарился из личных покоев младшего Шуйского. А сам, тяжело ступая по ковру, подошёл к креслу, положил руку на тщательно причёсанные волосы сына. Постоял так с полминуты, направляя толику своей энергии по невидимым глазу каналам, насыщая ауру Григория, удерживая, таким образом, едва теплившуюся жизненную силу в «бракованном» клоне.

Закончив короткий сеанс, Александр Александрович отыскал взглядом стул с высокой резной спинкой, присел на него и закинул ногу на ногу. Обхватив колено пальцами рук, пристально и с горечью посмотрел на нервные тики сына, которые стали очень частыми в последнее время.

— Да, я тебе обещал новую жизнь, новое тело и излечение от болезни, — проглотив комок в горле, ответил Шуйский. — Но слишком понадеялся на тех, кого так щедро кормил и защищал. Они подвели нас: тебя и меня.

— Ты… их убил, — негромко бросил Григорий, вдруг однажды переставший произносить длинные фразы. Это тоже было следствием неудачного переноса измождённой неведомой болезнью души в новое тело, куда лучше прежнего, крепкое и ладное. Ему тяжело давалась речь, а умственные способности неуклонно снижались. Но физически сын чувствовал себя великолепно.

— Нет, Гриша, не убил, — возразил Шуйский. — Наказал страхом. Теперь они каждый день учатся правильно произносить слова и выразительно читать большие тексты, чтобы в следующий раз не запнуться на какой-нибудь мелочи. Я им даже декламатора нашёл. Представляешь? Чтение гримуаров требует очень серьёзной подготовки. Оказывается, наши болваны-чародеи едва букварь одолели.

— Смешно… — без улыбки на лице ответил Григорий.

— Сынок, я обещаю тебе: лекарство будет найдено, — канцлер говорил уверенно, чтобы не дать своему отпрыску окончательно впасть в депрессию. — Мои люди разъехались по всей Империи только с одним заданием. И они его выполнят. Пусть не завтра, не через месяц, но привезут панацею. И мы снова спустимся к Алтарю.

— Хорошо, подожду, — кивнул молодой человек и, не мигая, уставился на канцлера бесцветными глазами, хотя они у него раньше были тёмно-серые. Но самое худшее, что в них увидел Шуйский — ненависть. Самую настоящую, незамутнённую никакими иными эмоциями, ненависть. Где-то в глубине покалеченной души сын осознавал, что с ним сотворили, но не мог свести разрозненные клочки памяти в единую картину. Возможно, Григорий помнил свою смерть и пробуждение, когда счастливое ожидание новой жизни сменилось ужасом реальности. — Я… не умру?

— Нет, — как ни странно, канцлер осознал глубину вопроса. Сын, кроме ненависти, испытывал страх, что отец недрогнувшей рукой отправит его на смерть, окончательную и бесповоротную. А жить хочет любое существо, даже покалеченное и страдающее от боли. — Скоро ты опять будешь посещать молодёжные клубы, танцевать, знакомиться с девушками… Надо потерпеть.

— Я… потерплю, — Григорий закрыл глаза. — Уйди…

Резкие перемены настроения тоже была следствием неудачного ритуала. Шуйский кивнул и стремительно вышел из комнаты, пропахшей безнадёжностью, злобой и бессилием. У канцлера даже мысль мелькнула, не прекратить ли мучения сына навсегда? Достаточно одного укола и подержать тело в холодильнике несколько дней. И всё.

Но потом встряхнулся, мысленно обругал себя и надавал пощёчин. Вышло забавно, зато мысли сразу потекли в нужном направлении. Он заглянул в столовую, такую огромную, что здесь можно было организовать танцевальную студию с зеркалами, подошёл к высокому шкафу, в котором находились лучшие сервизы для торжественных обедов и ужинов. Мейсенский фарфор середины девятнадцатого века вполне прилично чувствовал себя в компании с кофейным набором «Леможе» из Франции; лаконично-строгий столовый сервиз завода Кузнецова начала двадцатого века уживался с японским чайным сервизом из фаянса, расписанным золотом.