Хаос.

Вот что я увидел, вылетев на крыльцо Ерофеичевой избы. Хаос — во всех его проявлениях.

Луна, полная и яркая, заливала деревню мертвенным светом — и в этом свете разворачивалась картина, от которой у меня на мгновение перехватило дыхание. В дальнем конце частокола зияла прореха — брёвна выломаны, вывернуты, раскиданы, и через пролом в деревню лезли мертвяки. Сколько — я не мог сосчитать. Пять, десять, больше? Фигуры, залитые лунным светом, двигались неровно, дёргано, но быстро — куда быстрее, чем тот полудохлый бедолага в канаве.

Эти были не полудохлые. Эти были голодные.

Где-то справа, в загоне, дико орала скотина. Крик её оборвался мокрым хрипом, и я понял, что в деревне стало на одну корову меньше. Слева хлопнула дверь избы, на улицу выскочила баба с ребёнком на руках, босая, в одной рубахе, увидела мертвяка, заорала и метнулась обратно. Мертвяк — здоровый, в лохмотьях, с разбитой мордой — развернулся на крик и полез за ней. Баба успела захлопнуть дверь, и мертвяк ткнулся рылом в доски, заскрёб по ним ногтями. Ладно, этот пока подождёт. Дверь крепкая, выдержит.

Потому что напротив было хуже.

Изба через улицу. Окно — уже высажено. Ставни разбиты в щепу. Изнутри — женский визг, захлёбывающийся, отчаянный, и детский плач. И два мертвяка, лезущих через оконный проём внутрь.

Туда. Сейчас!

Я перемахнул через низкий заборчик между дворами и побежал. Грязь чавкала под сапогами, лунный свет бил в глаза, и весь мир сузился до одного оконного проёма, из которого торчали две мертвяцкие спины.

На полпути из-за угла вывернулся мертвяк. Выскочил прямо передо мной, будто караулил. Свежий, крепкий, в бурых лохмотьях, которые ещё недавно были крестьянской одеждой. Остекленевшие мутные глаза, оскаленные зубы, из горла — то ли рык, то ли бульканье.

Не замедляя бега, я вскинул пистоль и выстрелил ему в голову.

Верхний ствол окутался дымом и пламенем, грохнул выстрел, завоняло порохом. Череп разлетелся, мертвяк рухнул мне под ноги, я перепрыгнул через него и побежал дальше.

У избы с выбитым окном — второй. Этот обернулся на звук выстрела — пасть ощерена, из горла вырывался клокочущий рык. Быстрый, зараза такая. Неожиданно быстрый. Мертвяк метнулся ко мне, я выстрелил — и промазал. Пуля ушла в брёвна стены, выбив щепу. Второй ствол. Пустой. Всё.

Я отшвырнул бесполезный пистоль и перехватил саблю.

Мертвяк прыгнул.

Я ушёл в сторону, пропуская адскую тварь мимо, и рубанул по шее. Клинок вошёл глубоко, но не до конца — застрял в позвонках. Мертвяк завертелся, захрипел, пытаясь достать меня скрюченными пальцами, сабля рванулась из рук. Я упёрся сапогом ему в грудь, выдернул клинок и ударил снова. На этот раз — чисто. Голова отлетела в сторону, тело повалилось на землю.

Готов.

Из окна избы торчал третий. Непокоец успел влезть уже наполовину — ноги ещё торчали наружу, а руки и голова были внутри. Изнутри кто-то бил его чем-то тяжёлым — ухватом? кочергой? — но мертвяк не обращал внимания и продолжал с утробным рыком протискиваться внутрь.

Я подскочил, схватил его за щиколотки и рванул наружу. Мертвяк выскочил из проёма, как пробка из бутылки, я отступил и рубанул сверху вниз, разваливая череп. Что-то брызнуло, окатив меня с ног до головы. Кальсоны, и без того уже где-то испачканные, окончательно утратили товарный вид.

— Живые есть?! — крикнул я в оконный проём.

Изнутри доносились всхлипы, бормотание, детский плач.

— Живые! — прохрипел женский голос. — Барин, миленький, там ещё один! С той стороны ломится!

— Окно загороди чем-нибудь! — крикнул я и рванул в обход.

Я обогнул избу. Мертвяк — грузный, в каких-то лохмотьях — бился в дверь. Доски трещали, петли выворачивались. Ещё немного — и выбьет. Я подбежал сзади. Мертвяк меня не слышал, ну или ему было плевать. Я размахнулся и одним ударом снёс ему полчерепа. Тот осел на землю. Из-под двери робко высунулась рука с ухватом.

— Убрался? — спросил голос.

Можно и так сказать.

— Убрался, — хрипло ответил я.

— Господи Иисусе… Спаси и помилуй…

Колокол продолжал звонить. Кто в него бил, я не видел, но человек этот явно заслуживал награды. Звон разносился над деревней, перекрывая крики и рычание, и в нём было что-то первобытное, отчаянное — набат, зовущий живых на бой с мёртвыми.

Я огляделся. Тот мертвяк, что ломился в дверь к бабе с ребёнком — всё ещё скрёбся. Я примерился, рубанул точнее. Готов. Баба за дверью снова заголосила — на этот раз от облегчения.

Крик — теперь уже с другого конца улицы. Мужской, хриплый, оборвавшийся. Потом ещё один — тоньше, моложе. Кто-то звал на помощь.