Деревенька, прямо скажем, не впечатляла.

Десятка полтора изб, сложенных из посеревшего от времени дерева, жались друг к другу вдоль единственной улицы, утопающей в грязи. Соломенные крыши просели, заборы покосились, а то немногое, что когда-то могло сойти за огороды, представляло жалкое зрелище: чахлая ботва, пожелтевшая капуста, да пара грядок с чем-то неопределённым, что могло оказаться как репой, так и обычными сорняками — отсюда было не разобрать.

Меж избами бродили тощие куры, а привязанная к столбу коза с философским выражением на морде меланхолично жевала какую-то тряпку. Из живности, пожалуй, и всё — ни коров, ни свиней я не приметил. Лошадей тоже не наблюдалось, если не считать моей, которая нервно пряла ушами и косилась по сторонам с нескрываемой брезгливостью — и я её понимал.

Прошка, тот самый, которого отправили с вестью о приезде барина, бежал впереди моей лошади, то и дело оборачиваясь, и вопил с таким восторгом, будто прибыл не ссыльный дворянчик сомнительной репутации, а по меньшей мере сам государь император. Впрочем, для этих людей, запертых в своей деревеньке средь мертвецов и запустения, и событие, вероятно, сродни визиту августейшей особы. Событие года, а может, и десятилетия.

Навстречу мне, придерживая полы видавшего виды армяка, торопливо семенил кряжистый мужичок, одновременно пытаясь и пригладить всклокоченную бороду, и поклониться, и не упасть в грязь — и все три задачи давались ему с переменным успехом. Рядом вилась баба — дородная, крепкая, с лицом того особого свекольного оттенка, который приобретается десятилетиями жизни у печи.

— Батюшки, батюшки, да неужто! — запричитал мужичок, добравшись наконец до меня и кланяясь с такой энергией, что я невольно испугался за целостность его поясницы. — Ляксандр Ляксеич! Барин! Кормилец! Да мы уж и не чаяли, что кто из господ-то приедет, уж и не надеялись! Да вы-то каков, каков! Вылитый батюшка покойный, царствие ему небесное, вылитый! Только помоложше, конечно, и статью, не в обиду будь сказано, поуже маленько, а так-то — вылитый!

— Ты, значит, староста? — осведомился я, спешиваясь.

— Он самый, барин, он самый! Ерофеич, Матвей Ерофеич, к вашим услугам! А это вот Марфа моя, — он ткнул в сторону свекольной бабы, которая немедленно поклонилась. — Хозяйка, стало быть…

— Вырос-то как, вырос! — не унимался Ерофеич, обегая меня со всех сторон с проворством, неожиданным для его комплекции. — Помню ж вас о-от таким, ещё мальчонкой, — староста показал рукой примерно на аршин от земли. — А теперь — вон! Офицер, небось? Выправка-то офицерская! В столице, поди, все мамзели ваши были, а, барин?

Я невесело хмыкнул.

— Да уж. Не то слово.

Собственно, из-за «мамзелей» — а точнее, одной, конкретной, и её излишне ревнивого мужа я, строго говоря, и имел сейчас удовольствие стоять по щиколотку в грязи посреди этого очаровательного местечка. Но в подробности вдаваться не хотелось.

— Кликни кого-нибудь, пусть конём займутся, — распорядился я, потянувшись до хруста в позвоночнике. Тридцать вёрст верхом, без передышки, после нескольких дней тряски в экипаже — даже молодое тело протестовало. — Овёс есть? Животина заслужила. А я бы отдохнул да помылся с дороги.

— Дык я уже распорядился, как не распорядиться! — Ерофеич аж подпрыгнул от усердия. — Ванька! Ванька, мать твою через коромысло, чего рот разинул! Коня прими у барина! Аккуратно! Да зерна засыпь, не жалей! А баньку-то мы уж затопили, Марфа моя расстаралась, как Прошка-то крикнул — она сразу, она у меня баба проворная! Марфа! Поздоровкалась? Ну всё, беги на стол накрывай! Барина потчевать будем! — и тут же продолжил, повернувшись ко мне: — Откушаем, чего бог послал, не обессудьте, вашбродь, не графские палаты у нас тут…

— Это я уже понял, — проговорил я, окидывая взглядом окрестности.

— Я вас, не обессудьте, покамест у себя расположу, — продолжал тараторить Ерофеич, принимая из моих рук поводья и передавая их подбежавшему вихрастому парню, который смотрел на меня так, будто узрел восставшего из гроба. Учитывая здешнюю обстановку, сравнение было, мягко говоря, неудачным. — Барский-то дом совсем обветшал, сколько уж там никто не живёт… Одна Пелагея, покойница-экономка, обитала, да и ту мертвяк пожрал, почитай, годков пять назад. С тех пор — никого. Да и не ходит туда народ. Нечисто в доме, барин. Ей-же-ей, нечисто.

— Ладно, — буркнул я, пытаясь не утонуть в потоке словоблудия. — Потом про дом расскажешь.

— Так-то, коли по правде, пустых изб хватает, — помрачнев, добавил Ерофеич, понизив голос. — Их ещё в порядок привести надо, конечно… А вы к нам как, барин? — он бросил на меня испытующий, неожиданно цепкий взгляд, мало вязавшийся с образом простодушного говорливого мужичка. — Проездом аль насовсем?

Меня передёрнуло.

Насовсем. Какое поганое слово. Особенно — в данном случае.

— Искренне надеюсь, что не насовсем, — проговорил я. — Но пока — надолго.