— Зубы выбили? — уточнил Никифор Евсеич. — Так ему, может, и не за налог, а за длинный язык.

— За налог, за налог! Мамка рассказывала.

— Мамка рассказывала, — передразнил бригадир. — Ты ещё бабку свою вспомни.

Кузьма молча подвинул пустую тарелку к краю стола и достал из кармана кусок варёной колбасы, завёрнутый в промасленную бумагу.

Сорокина тем временем перешла к следующему блоку, объясняя, что концентрация магических технологий в одном месте неизбежно привлекает Бездушных, и что строительство нелегального Бастиона Платоновым подвергает опасности весь регион.

— Во, — торжествующе ткнул пальцем Палыч. — Я и говорю. Бастион строит, тварей тащит. Мы тут живём, а он там технологии свои копит, и потом к нам Бездушные попрут.

— Палыч, — тихо подал голос Копейкин. — Теория сдерживания не подтверждена ни одним серьёзным исследованием. Деревни, где нет ни единого станка, подвергаются нападениям не реже, чем…

— Фомич, я тебя по-русски попросил.

— Враньё это, — перевёл счетовод на понятный язык.

— Сказал тоже. По маговизору врать не будут, им за это по шапке дают.

Извозчик посмотрел на бригадира долгим, выразительным взглядом, но промолчал. Кузьма оторвал от колбасы очередной кусок и молча кивнул Палычу, выражая то ли согласие, то ли несогласие, то ли общее одобрение самого факта существования колбасы.

Копейкин же умолк, прихлёбывая своё пиво, и время от времени поглядывал на маговизор с выражением человека, привыкшего складывать цифры и замечать, когда они не сходятся.

Потом Сорокина замолчала. Посреди фразы, на полуслове. Пауза длилась секунды три, и за эти три секунды на лице ведущей произошло что-то трудноописуемое. Она медленно подняла листки сценария перед камерой, посмотрела прямо в записывающий кристалл и произнесла, что весь подготовленный материал является грязной ложью.

За столом стало тихо.

— Ядрёна мать, — выдохнул Палыч. — Она чего, пьяная?

Лёшка вцепился ему в рукав:

— Тихо ты! Дай послушать!

— Ну-у-у, — протянул Никифор Евсеич и медленно поставил кружку на стол. — Интересно девки пляшут!

Кузьма перестал жевать. Кусок колбасы застыл у него в руке, на полпути ко рту.

Сорокина заговорила. Быстро, напряжённо, чеканя каждое слово. Рассказала об организованном Гоне на Гаврилов Посад, о пустых деревнях, о могилах, о Кощее, в черепе которого нашли артефакт. Она подняла перед камерой документ с чьей-то подписью и спросила, почему репортаж об этом Гоне был подготовлен за три дня до самого события.

Пятеро мужчин за столом сидели, забыв о пиве. Лёшка первым нарушил тишину:

— Я же говорил! — он треснул ладонью по столешнице. — Говорил, что Платонов нормальный мужик!

— Да замолчи ты, — шикнул Палыч.

Копейкин тихо поправил очки, снял их, протёр треснувшую линзу полой рубашки и надел обратно.

— Если ведущая главного канала Содружества говорит такое в прямом эфире, — произнёс он негромко, — значит, у неё либо есть железные доказательства, либо она только что подписала себе смертный приговор.

Никто ему не ответил. Даже Палыч.

Экран мигнул, дёрнулся полосой помех, и вместо Сорокиной появилась стандартная заставка: логотип «Содружества-24» и надпись «Технические неполадки. Приносим извинения».

Тишина за столом продержалась ровно полторы секунды, после чего грянул взрыв.

— Ага, технические, — Никифор Евсеич кивнул с видом человека, чьи худшие подозрения о мироустройстве только что подтвердились. — У них там «техник» побежал рубильник дёргать, пока баба всю правду-матку не выложила. Самая распространённая техническая неполадка в Содружестве: кто-то ляпнул лишнего.

— Архип! — заорал Палыч через весь кабак. — Переключи на другой канал!

Хромой хозяин высунулся из-за стойки и проорал в ответ:

— На какой другой? Кристалл-приёмник дешёвый, ловит только «Содружество»! Хочешь другой канал, покупай мне новый кристалл!

— Давайте скинемся, — предложил Лёшка с ядовитой ухмылкой. — Всем кабаком. Глядишь, к пенсии накопим.

— Подождём, — подал голос Кузьма, и все повернулись к нему, потому что мясник за последний час произнёс первое слово. — Починят и включат обратно.

Ждали десять минут. Палыч вертел в руках пустую кружку, забыв её наполнить. Никифор Евсеич меланхолично жевал кончик уса. Лёшка нервно постукивал пальцами по столу. Кузьма вернулся к колбасе, жуя её теперь медленнее, чем обычно, с задумчивым видом. Копейкин сидел неподвижно, уставившись на заставку.

— Её уже арестовали, — заявил Палыч уверенно. — К лысой бабке не ходи. Сказала лишнего, сейчас сидит в наручниках.

— Скорее у неё нервный срыв, — возразил Никифор Евсеич. — Завтра извинится и скажет, что переработала. Все сделают вид, что поверили