В результате Стерн, руководствуясь своей интуицией, на которую, по словам Марты, человеку его возраста полагаться уже не стоит, внезапно решает двинуться в другом направлении.

– По вашим словам, вы были очень взволнованы тем, что говорили с нобелевским лауреатом.

– Да, очень взволнована! – подтверждает свидетельница.

– А взволновало ли вас то обстоятельство, что вы участвовали в тестировании такого потенциально важного для человечества лекарства, как «Джи-Ливиа»?

– Замечательное лекарство, – говорит Венди Хох. – Очень важное.

Далее адвокат интересуется у свидетельницы, можно ли считать, что, если бы клинические испытания препарата продолжились, «Глоубал» бы на этом хорошо заработала. Отвечая на вопросы Стерна, доктор Хох всякий раз горячо кивает, словно хочет доставить ему удовольствие и тем самым компенсировать ту неуклюжую ложь, которую она допустила у себя на работе.

– А вам было известно, что, когда вы говорили по телефону с человеком, который представился как доктор Пафко, для компании на кону стояли несколько миллионов долларов? «Глоубал» должна была бы получить их, если бы испытания продолжились.

– Конечно, конечно, – говорит Венди Хох. – «Джи-Ливиа», большой бизнес. Большой.

Когда Фелд проводит повторный опрос свидетельницы от имени обвинения, начинает казаться, будто он подозревает, что это компания «Глоубал» решила подтасовать результаты тестирования, чтобы получить побольше денег. Вопросы, которые помощник федерального прокурора задает доктору Хох, чтобы развеять это впечатление, вызывают у нее недоумение. Но она в конце концов отрицает, что ее боссы дали ей указание внести изменения в базу данных.

Вместо того чтобы приступить к повторному перекрестному допросу, Стерн встает, тепло улыбается и произносит всего одну фразу:

– Спасибо вам, доктор Хох, за то, что приехали в такую даль.

Когда ее отец садится на место, Марта явно встревожена.

– Я не понимаю, что у тебя на уме, – едва слышно бормочет она сквозь стиснутые зубы.

– Какой с меня спрос – я ведь всего-навсего выживший из ума старик, – шепотом отвечает Стерн дочери.

Стерн и Марта считают, что идея предоставления Кирилу возможности давать свидетельские показания в свою защиту станет прелюдией к катастрофе. Все попытки подсудимого отрицать свою вину будут выглядеть по-идиотски. Например, Кирил не хочет изложить несколько иную, нежели та, которую присяжные уже слышали, версию разговора с Венди Хох. Вместо этого он, несмотря на имеющиеся данные биллинга звонков с его офисного телефона, продолжает утверждать, что вообще никогда не разговаривал с доктором Хох.

Тем не менее свидетельствовать в свою пользу – неотъемлемое право обвиняемого в уголовном процессе. Собственно, общепринятая практика рассмотрения дел в федеральных судах состоит в том, что, если обвиняемый, как говорят юристы, решит «не вставать», он должен под протокол заявить судье, что добровольно отказывается от предоставляемой ему конституцией возможности изложить суду свою версию случившегося. Ясно, что в нынешнем морально-психологическом состоянии Кирил в ходе обязательной беседы с судьей наверняка не выдержит и скажет, что его адвокаты выкрутили ему руки.

Учитывая все это, Стерн и Марта договорились, что лучшим способом удержать Кирила от выступления со свидетельской кафедры будет надавить на его самолюбие. В деле о мошенничестве подсудимый всегда может предъявить аргументы, свидетельствующие о его безукоризненной репутации, кристальной честности и приверженности высоким моральным принципам. Скажем, если бы в суде появились несколько выдающихся ученых и заявили, что доктор Пафко, которого они хорошо знают, никогда и ни за что не совершил бы того, что ему инкриминируют, было бы значительно легче убедить Кирила, что его аргументы в собственную защиту излишни.

Для реализации этого плана нет лучших кандидатов, чем двое медиков-исследователей, которые почти тридцать лет назад удостоились Нобелевской премии вместе с Кирилом. Они приходились друг другу коллегами и одновременно конкурентами, учеными с таким статусом, который сам по себе говорил об их независимости – в отличие от сотрудников, работавших в лаборатории Кирила, которых можно было заподозрить в стремлении оправдать своего руководителя. Однако одна из этих ученых, Елена Марчетти, умерла десять лет назад. Зато Басем Катеб недавно вернулся в Гарвардский университет в качестве почетного профессора, проработав до этого десять лет на должности ректора Университета Рокфеллера, всемирно известного исследовательского центра, расположенного в Нью-Йорке. Стерн написал Катебу, затем несколько раз позвонил в его офис. Наконец помощница Катеба сообщила, что ее босс выделил для Стерна двадцать минут в пятницу после полудня, то есть в тот самый день, когда Сонни, после того как в четверг заслушали показания Венди Хох, согласно своему обычному распорядку работы, решила заседание не проводить.