Шрифт:
– Как хочешь, – махнул рукой майор. – Только в доме эту гадость не ставьте, ей место в нужнике…
– Поймали! – закричали в кустарнике гусары. – Бунтовщика поймали!
К майору подвели молодого мужика. Пленённый тать был пострижен «по горшок», с окладистой русой бородой, а одет он в широкую серую рубаху и рыжие порты. Смотрел мужик на всех исподлобья, а глаза у него, хотя и маленькие, но сверкали – как у волка из западни. Майор стал спрашивать пленника о разбойной ватаге, но тот – словно язык проглотил. Майор велел отправить упрямца в городскую тюрьму, а сам пошёл к местному кладбищу, где хоронили убитых гусар. Поручик пошагал рядом с командиром, но скоро, обнаружив потерю перчатки, вернулся к сараю.
В сарае на коленях перед трупом старика стоял Коровин.
– Ты чего тут делаешь? – крикнул поручик.
Коровин резко обернулся и спрятал правую руку за спину.
– А ну, покажи чего там у тебя? – приказал поручик.
Вестовой поморщился и раскрыл ладонь. На ладони лежал перстень. Перстень был грязный, однако на некогда белой эмали явственно проглядывали буквы «СФ». Поручик хотел взять перстень, чтоб получше его рассмотреть, но тут взгляд его упал на руку убитого старика, рядом с морщинистой ладонью валялся отрезанный палец. Поручика чуть не стошнило, он быстро развернулся и вышел из сарая…
Николая Семёновича Оболина разбудили деревенские петухи. Помещик посидел на кровати, широко зевнул, прикрывая ладонью рот, потянулся и побрёл к окну. Усадьбу Оболины построили на пригорке, а потому из барских покоев со второго этажа видна почесть вся округа. Николай Семёнович открыл окно и полной грудью вдохнул утреннюю свежесть, какой особую приятность придавал запах цветущей сирени. Кусты сирени Николай Семёнович привёз из далёкого города Яссы, где состоял при охране графа Безбородко, как раз в год своей женитьбы на Ольге Давыдовне. За десять с лишком лет кусты прижились и разрослись так, что садовник иной раз и проклинал их за неимоверную ползучесть корней. Вдоволь налюбовавшись пышными шапками цветов, усыпанных блёстками сияющей под лучами яркого солнца росы, Николай Семёнович перевёл взор на чуть подёрнутое туманом зеркало речной глади, потом глянул на луг, куда степенно выходило стадо коров. Покой и благодать повсюду. Оболин два года назад оставил службу и поселился в деревне. Первые полгода он места не находил в сельской тишине, а потом привык и теперь, как сказывал поэт: на мягкую траву воссел, и арфы тихими струнами приятность сельской жизни пел. Где-то в бледной небесной синеве запел и жаворонок.
«Вот, ведь, птица небесная, – подумал Николай Семёнович, тщетно пытаясь разглядеть в небе певца, – не сеет, не жнёт, а празднику радуется.
Сегодня праздник – День Святой Троицы. И мысли Николая Семёновича как-то разом перескочили с благодатного любования природой на предпраздничные хлопоты.
« Для поездки в храм на утреннюю службу двух колясок, пожалуй, мало будет, – размышлял Оболин, отходя от окна. – Мы с детьми, сестрицы: Аграфена с Марфой, гувернёр с гувернанткой и Викентий с товарищем…»
Сын кузена Василия – студент медицинского факультета Викентий приехал вчера погостить вместе с товарищем своим – Савелием Фроловым. Фролов как-то сразу не приглянулся Оболину. На вид он не так уж и молод, видно, из тех – кого называют «вечным студентом»: угрюмый, молчаливый и взгляд полон презрения ко всему роду людскому, к тому же, и выпить – ой как не дурак. Не хотелось бы таких особ дома принимать, но гостя за порог гнать – это грех великий. «Пусть гостит, коли есть у него такое хотение, только потом попрошу Викентия, чтоб с такими друзьями сюда не приезжал».
«На поварню надо сходить, – продолжил думы свои Оболин, – пусть над обедом постараются. Нельзя перед новыми соседями при первом знакомстве опростоволоситься…»
В соседнюю деревню приехал новый барин Илья Ильич Янин, и Николай Семёнович послал ему записку с приглашением на праздничный обед. Сосед обещался непременно быть. Оболин сходил на двор, умылся и опять подошёл к окну. Хотел ещё малую толику полюбоваться красотами окрестностей, но получилось иначе. Прямо под окнами с охапкой берёзовых веток стоял Михей Петров и не сводил глаз с окон барских покоев. Только заметив в окне Николая Семеновича, мужик пошёл к воротам, которые дворовые девушки украшали ветками берёзы да разноцветными лентами. Михей жил в поместье Оболина со Светлого Воскресения. За него просил старенький садовник Афанасий – на редкость трудолюбивый и добросовестный человек, который был на хорошем счету ещё у деда Николая Семёновича. Афанасий сказал, что Михей его внучатый племянник и попросил разрешения, чтоб тот пожил лето в усадьбе. В честь праздника уважил Оболин старика, правда, потом покаялся, уж очень странным показался ему этот Михей. Лицо у него страшное, будто рассечённое надвое лиловым шрамом и одного глаза нет, к тому же часто бродил Михей по усадьбе и всё чего-то высматривал. Но прогнать Михея прочь – рука не поднималась, не хотел Николай Семёнович старого садовника обижать, уж больно тот слёзно просил за родственника.
Конец ознакомительного фрагмента.